alexb2006 (alexb2006) wrote,
alexb2006
alexb2006

Categories:

Юрий Слезкин. СССР как коммунальная квартира-2

Накануне Февральской революции (буквально за день до того, как Николай II отбыл в Могилев, а свободные по случаю локаута пути-ловские рабочие вышли на улицы Петрограда) президент Академии наук С.Ф.Ольденбург написал министру иностранных дел Н.Н.Пок¬ровскому, что, «сознавая свой долг перед родиной», он и его коллеги решили просить об учреждении Комиссии по изучению племенного состава пограничных областей России. «Вопрос о необходимости вы¬яснить с возможной точностью племенной состав областей, прилега¬ющих к обеим сторонам границы России в тех ее частях, которые при¬мыкают к государствам, нам враждебным, имеет в настоящее время исключительное значение, так как мировая война ведется в значитель¬ной мере в связи с национальным вопросом. Выяснение основатель¬ности притязаний той или другой национальности на ту или другую территорию, где она является преобладающей, будет особенно важно в момент приближения мирных переговоров, так как, если новые гра¬ницы и будут проводиться в соответствии с определенными стратегическими и политическими соображениями, национальный фактор бу¬дет все же играть по отношению к ним громадную роль», - писал Оль-денбург [64].
При Временном правительстве национальный вопрос переместил¬ся вглубь материка, и новой Комиссии было поручено изучить насе¬ление всей России, а не одних только пограничных областей. С при¬ходом к власти большевиков «вся сущность политики... по националь¬ному вопросу» свелась к совпадению «этнографических границ... с административными», а это означало, что большей части российской территории предстояло превратиться в пограничные области, а боль¬шей части этнографов предстояло стать администраторами [65].
Времени на обсуждение терминологии не было. Инородцев и пра¬вославных сменила недифференцированная коллекция народов, на¬родностей, национальностей, наций и племен, причем никто толком не знал, насколько долговечными (а значит, территориально оправ¬данными) были различные группы. Глава кавказского отделения Ко¬миссии Н.Я.Марр, например, считал национальность слишком неус¬тойчивым и сложным понятием, чтобы его можно было втиснуть «в рамки примитивного территориального разграничения», но изо всех сил старался добраться до «этнической первобытности» и «действи¬тельного племенного состава» [66].
Самым распространенным «показателем племенного состава» был язык. Партийные идеологи провозглашали «образование на родном языке» стержнем своей национальной политики; наркомпросовские чиновники исходили из «лингвистического определения националь¬ной культуры» [67]; а этнографы привычно считали язык наиболее надежным (хотя и не универсальным) индикатором этнической при¬надлежности. Так, Е.Ф.Карский, автор «Этнографической карты Бе¬лорусского племени», использовал «материнский язык» в качестве «исключительного признака» этнического разграничения и заключил, не без логической шероховатости, что белорусскоязычные литовцы должны считаться белорусами [68]. Из тех же лингвистических сооб¬ражений среднеазиатские сарты были ликвидированы как народность, различные памирские группы стали таджиками, а термин «узбек» был радикально переосмыслен на предмет включения в него всех тюркоя-зычных жителей Самарканда, Ташкента и Бухары [69]. Однако одно¬го языка явно не хватало, и в перепись 1926 года вошли две неравные категории «язык» и «национальность», из сопоставления которых сле¬довало, что большое количество людей не говорило на своем «род¬ном языке». Этнографы считали таких людей «денационализованны-ми» [70], а партийные функционеры и местные интеллигенты - не вполне легитимными; предполагалось, что русскоязычные украинцы и ук-раиноязычные молдаване должны будут выучить свой «материнский язык» независимо от того, говорили ли на нем их матери.
Что делало «денационализованного» национала националом? Чаще всего речь шла о различных сочетаниях «материальной культу¬ры», «обычаев» и «традиций», вкупе именуемых «культурой». Так, в местах, где «русские» и «белорусские» диалекты сливаются друг с дру¬гом, Карский различал людей по одежде и архитектуре жилищ [71]. Со своей стороны, Марр отнес ираноязычных осетин и талышей к се¬верным кавказцам («яфетидам») на основании их «подлинной народ¬ной религии», «народного быта» и «народно-психологической тяги к Кавказу» [72]. Иногда религия, понимаемая как культура, перевеши¬вала язык и становилась решающим этническим индикатором, как в случае с кряшенами (татароязычными христианами, получившими свой собственный «отдел») и аджарцами (грузиноязычными мусуль¬манами, получившими целую республику) [73]. Культуры, религии и языки могли быть усилены топографией (кавказские горцы и обита¬тели долин) и хронологией (на Кавказе - в отличие от Сибири - оппо¬зиция «коренной - некоренной» не обязательно совпадала с оппози¬цией «передовой - отсталый» [74]). Физический («расовый», «сомати¬ческий») тип не использовался в качестве независимого критерия, но иногда (особенно в Сибири) упоминался в качестве вспомогательно¬го [75]. И наконец, ни один из этих признаков не работал в случае степных кочевников, чье «племенное чувство» и «национальное само¬сознание» были настолько интенсивными, что применение «объектив¬ных» индикаторов оказалось делом безнадежным. Языковые, куль¬турные и религиозные различия между некоторыми группами каза¬хов, киргизов и туркмен могли выглядеть незначительными, но их родовые генеалогии отличались такой стройностью и играли такую социальную роль, что у большинства этнографов не оставалось вы¬бора [76].
Понятно, что границы новых этнических образований не всегда соответствовали предложениям ученых. Казахские власти требовали Ташкент, узбекские власти хотели автономии для Ошской области, а московский ЦК формировал одну комиссию за другой. «Впоследствии киргизы [казахи] отказались от претензий на Ташкент, но с тем боль¬шей настоятельностью они требовали включения в состав Казахстана трех волостей Ташкентского уезда - Зенгитианской, Булатовской и Ниазбекской. Если бы это требование было полностью удовлетворе¬но, то головные сооружения каналов Боз-су и Салара, питающих Таш¬кент, оказались бы на территории киргизов в то время как нижние течения этих каналов проходили бы по территории узбеков, и в част¬ности в Ташкенте. Киргизский вариант привел бы также к тому, что . Среднеазиатская железная дорога в 17 верстах южнее Ташкента - у станции Каунгинской (Кауфманской) - была бы перерезана киргизс¬ким клином» [77].
Такого рода стратегические соображения, а также более привыч¬ные политические и экономические приоритеты на разных админист¬ративных уровнях не могли не отразиться на форме новых террито¬риальных единиц, но нет никакого сомнения в том, что главным кри¬терием была этничность. «Национальность» имела разные значения в разных регионах, но границы большинства регионов должны были. по возможности, быть «национальными» - и в самом деле, они были поразительно похожи на линии, прочерченные этнографами на кар¬тах Комиссии по изучению племенного состава. Большевистское ру¬ководство в Москве считало подобную этнизацию государства не ме¬тодом разделения и властвования, а уступкой национальным претен¬зиям и культурной отсталости, постоянно повторяя вслед за Лениным и Сталиным, что чем аккуратнее «национальное размежевание», тем прямее дорога к интернационализму.
Непосредственным результатом этой политики было появление эклектичной и быстро растущей коллекции этнических матрешек. Все нерусские народы были «националами», имевшими право на собствен¬ные территориальные единицы, а все этнические группы, жившие на «чужих» территориях, были «национальными меньшинствами», имев¬шими право на собственные территориальные единицы. К 1928 году республики могли включать в себя национальные округа, нацио¬нальные районы, национальные советы, туземные советы, тузрики (туземные районные исполнительные комитеты), аульные советы, ро¬довые советы, кочевые советы и лагеркомы [78]. Надежно огражден¬ные границами, советские национальности принялись развивать и изобретать свои автономные культуры. Залогом успеха считалось как можно более широкое использование родного языка как «фактора социальной дисциплины», «социального объединителя наций» и «ос¬новного условия успешного экономического и культурного развития» [79]. Будучи в одно и то же время главной причиной создания автоно¬мии и основным средством превращения ее в «подлинно нацио¬нальную», «родной язык» обозначал официальный язык данной рес¬публики (почти всегда обозначенный в ее названии [80]), официаль¬ный язык данного меньшинства и материнский язык отдельно взято¬го гражданина. Быстрое размножение территориальных единиц пред¬полагало, что со временем языки большинства граждан станут официальными, даже если это означало государственно поощряемое трехъязычие (в 1926 году в Абхазии было 43 армянских школы, 41 греческая, 27 русских, 2 эстонских и 2 немецких [81]). Иначе говоря, все 192 языка, выявленные в двадцатые годы, должны были рано или поздно стать официальными.
Чтобы стать официальным, язык должен был быть «модернизо¬ван», а это предполагало создание или дальнейшую кодификацию литературного стандарта, основанного на «живом народном языке», графически воплощенного с помощью «рационального фонетическо¬го алфавита» (все арабские и некоторые кириллические письменнос¬ти были заменены на латинскую), и «очищенного от чужеземного бал¬ласта» [82]. Чистка (политика радикального лингвистического пуриз¬ма) была необходима, потому что если национальности по определе¬нию различны по культуре, и если язык является «важнейшим призна¬ком, отличающим одну национальность от другой», то языки долж¬ны как можно больше отличаться друг от друга [83]. И вот местные интеллигенты, поощряемые центром (или, если таковых не имелось, столичные ученые, болеющие за «свои народы»), всерьез взялись за построение лингвистических оград. Законодатели литературного уз¬бекского и литературного татарского языков объявили войну «ара¬бизмам и фарсизмам», кодификаторы украинского и белорусского стандарта боролись с «русизмами», а защитники безэлитных «малых народов» освобождали чукотский язык от английских заимствований [84]. Два первых тезиса (из пяти), принятых татарскими писателями и журналистами, выглядели следующим образом:
«I. Основной материал татарского литературного языка должен состоять из элементов родного языка. При наличности в татарском языке соответствующего слова, оно ни в коем случае не может быть заменено иностранным эквивалентом.
II. В случае отсутствия какого-нибудь понятия на татарском язы¬ке, оно, по возможности, заменяется:
а) при помощи составления из существующих в нашем языке осно¬ваний (корней) новых искусственных слов;
б) при помощи заимствования слова, передающего данное поня¬тие, из числа древнетурецких, вышедших из употребления слов, или же из словаря других родственных татарам турецких племен, прожи¬вающих на территории России, с условием, что они будут приняты и легко усвояемы» [85].
Должным образом кодифицированные и, по возможности, изоли¬рованные друг от друга (не в последнюю очередь при помощи слова¬рей [86]), различные официальные языки могли использоваться для обслуживания «трудящихся националов». К 1928 году книги издава¬лись на 66 языках (по сравнению с 40 в 1913 году), а газеты - на 47 (всего 205 нерусских наименований [87]). Сколько человек их читало. не имело принципиального значения: как и в других советских кампа¬ниях, предложение должно было создать спрос (при необходимости насильно). Гораздо более смелым было требование, чтобы для всех официальных функций, включая народное образование, использовался родной язык (т.е. язык одноименной республики и языки местных об¬щин) [88]. Это было необходимо, так как Ленин и Сталин считали, что это необходимо; так как это было единственным способом пре¬одолеть национальное недоверие; так как «речевые реакции на род¬ном языке протекают быстрее, чем на ином» [89]; так как социалисти¬ческое содержание доступно националам только в национальной фор¬ме; так как развитые нации состоят из трудящихся, чей родной язык равен официальному языку одноименной национальной единицы; и так как внедрение жестких литературных стандартов выявило боль¬шое количество людей, которые говорили на неправильных языках или на родных языках неправильно [90]. К 1927 году 93,7% украинс¬ких и 90,2% белорусских учеников начальных школ обучались на «род¬ном» языке (то есть на языке, соответствовавшем названию их «наци¬ональности») [91]. Средние и высшие школы отдавали, но никто не подвергал сомнению принцип полного совпадения этнической и язы¬ковой идентичности. Теоретически еврейский школьник из местечка должен был обучаться на идиш, даже если его родители предпочита¬ли украинский, а кубанский ребенок должен был идти в украинскую школу, если, по мнению ученых и администраторов, речь его родите¬лей являлась диалектом украинского, а не русского языка (и не осо¬бым кубанским языком, поскольку в таком случае понадобились бы особые грамматики, учебники, школы и территории) [92]. Как сказал один чиновник, «мы не можем принимать во внимание желания роди¬телей. Мы должны учить ребенка на том языке, на котором он разго¬варивает у себя дома» [93]. Во многих районах СССР эта задача была явно невыполнимой, но конечная цель (полная этнолингвистическая последовательность при социализме как ключ к полной этнолингвис¬тической прозрачности при коммунизме) оставалась неизменной.
Выдвижение национальных языков сопровождалось выдвижени¬ем их носителей. Согласно официальной политике «коренизации». руководство всеми этническими группами на всех уровнях - от союз¬ных республик до родовых советов - должно было осуществляться представителями соответствующих национальностей. Это предпола¬гало преимущественный набор «националов» в партийные, советские, судебные, профсоюзные и образовательные учреждения, а также пре¬имущественную пролетаризацию сельского населения нерусских на¬циональностей [94]. Конкретные цели оставались неясными. С одной стороны, процентная доля данной национальности на всех престиж¬ных должностях должна была соответствовать процентной доле дан¬ной национальности по отношению к общему населению, что на прак¬тике относилось ко всем должностям, за исключением традиционных сельских (то есть как раз тех, которые, по мнению этнографов, и дела¬ли большинство национальностей национальными) [95]. С другой сто¬роны, не все территории были равны или равным образом самодоста¬точны, с явным преобладанием «республиканской» идентичности над всеми остальными. Большинство кампаний по коренизации исходи¬ли из того, что республиканские (нерусские) национальности по опре¬делению являются коренными, так что если доля армянских должнос¬тных лиц превышала долю армян в общем населении «их» республи¬ки, никто не жаловался на нарушение ленинской национальной поли¬тики (курды контролировали свои сельсоветы; их пропорциональное представительство на республиканском уровне не являлось очевид¬ным приоритетом) [96]. Ни одна из союзных республик не могла со¬перничать с Арменией, но большинство старалось изо всех сил (Гру¬зия - особенно успешно). Национальность была ценностью; нацио¬нальных единиц ценнее республики не существовало.
Хотя административная иерархия вступала в противоречие с прин¬ципом национального равенства, идея формальной этнической табе¬ли о рангах была чужда национальной политике 20-х годов. Сталин¬ские различия между нацией и национальностью мало кого интересо¬вали (меньше всех самого Сталина). Диктатура пролетариата состоя¬ла из бесчисленных национальных групп (языков, культур, учрежде¬ний), наделенных бесчисленными национальными, т.е. «неосновны¬ми», правами (на развитие своих языков, культур, учреждений). На¬циональное разнообразие и национальное своеобразие являлись не только парадоксальными предпосылками будущего единства, но и самостоятельной ценностью. Символическое изображение СССР на Сельскохозяйственной выставке 1923 года включало в себя, среди прочего, «голубые купола павильона среднеазиатских республик (Тур¬кестана, Бухары, Хорезма), огромного павильона, построенного в стиле величественных старинных мечетей Самарканда. Рядом подни¬маются белые минареты Азербайджана, цветная вышка Армении, пирамидальная, ярко-восточная постройка Киргизии, тяжкий, замк¬нутый в решетку дом Татарии, дальше пестрая китайщина дальнего Востока, а за ней юрты и чумы Башкирии, Монгол-Бурятии, Калмыкии, Ойратии, Якутии, хакасов, остяков и самоедов, и все они замы¬каются искусственно созданными горами и саклями Дагестана, Горс¬кой республики и Чечни... Всюду и везде выставлены свои знамена, надписи на своем языке, карты своих пространств и границ, диаграм¬мы своих богатств. Национальность, индивидуальность, своеобраз¬ность везде и всюду ярко подчеркнута» [97].
Если СССР был коммунальной квартирой, то каждой националь¬ной семье полагалась отдельная комната. «Но к этой общей "советс¬кой квартире", - напоминал Варейкис, - мы пришли через свободное национальное самоопределение, ибо только благодаря этому, всякая, вчера угнетенная нация освобождается от недоверия, которое она впол¬не законно питала к большим нациям» [98].
Понятно, что не всякое недоверие было законным. Отказ признать Москву «цитаделью международного революционного движения и ленинизма» [99] (а следовательно, единственным центром демократи¬ческого централизма) являлся националистическим уклоном, в чем на личном опыте убедились, среди прочих, М.Х.Султан-Галиев и Шумс-кий. Этнические права лежали в сфере культурной «формы», а не по¬литического и экономического «содержания», но в конечном счете всякая форма определялась содержанием, а определение границы между тем и другим было прерогативой партии. Однако само наличие такой границы считалось обязательным, хотя и временным, а доля формы оставалась значительной, хотя и «неосновной». Даже ругая Миколу Хвылевого за попытку «бежать от Москвы», Сталин подтвер¬дил свою поддержку всемерного развития украинской культуры и повторил свое предсказание 1923 года, что «состав украинского про¬летариата будет украинизироваться, так же как состав пролетариата, скажем, в Латвии и Венгрии, имевший одно время немецкий характер, стал потом латышизироваться и мадьяризироваться» [100].
А что же русские? В центре советской квартиры было огромное аморфное пространство, не вполне похожее на комнату, не украшен¬ное национальными атрибутами, не обозначенное как собственность хозяев и населенное миллионами суровых, но тактичных пролетари¬ев. Русские могли быть полноправными национальными меньшинства¬ми на землях, приписанных другим национальностям, но в самой Рос¬сии у них не было национальных прав и национальных привилегий (потому что они злоупотребляли ими при старом режиме). Война про¬тив русских изб и русских церквей была главным делом партии боль¬шевиков и главной причиной их заботы о юртах, чумах и минаретах. Этнические квоты в национальных регионах являлись зеркальным отражением классовых квот в России. Русский мог получить предпочтение как пролетарий; нерусский получал предпочтение как нерусский. «Удмурт» и «узбек» были значимыми понятиями, потому что они за¬мещали класс; «русский» был пустой категорией, если он не обозна¬чал источник великодержавного шовинизма (в смысле чиновного «комчванства», а не чрезмерного национального самоутверждения) или историю империалистического угнетения (в смысле российской «тюрьмы народов»). В марте 1923 года Л.Д.Троцкий так сформули¬ровал ленинский принцип: «Одно дело - взаимоотношения великорус¬ского пролетариата и великорусского крестьянства. Здесь вопрос сто¬ит в своем чисто классовом содержании. Это обнажает и упрощает задачу, облегчая тем самым ее разрешение. Другое дело - взаимоотно¬шения великорусского пролетариата, играющего первую скрипку в нашем союзном государстве, и азербайджанского, туркменского, гру¬зинского и украинского крестьянства» [101].
Русские были не единственной «ненацией» Советского Союза. Со¬ветские тоже не были нацией (квартира равнялась сумме комнат). Это тем более замечательно, что после марта 1925 года граждане СССР строили социализм «в одной, отдельно взятой стране» - стране с цен¬трализованным государством, командной экономикой, определенной территорией и монолитной партией. Кое-кто (из великодержавных шовинистов) отождествлял эту страну с Россией [102], но с точки зре¬ния генеральной линии партии у СССР не было национальной иден¬тичности, национальной культуры и официального языка. Советский Союз, как и Россия, представлял собой чистое социалистическое со¬держание, лишенное национальной формы.
Но если совершенство социалистического содержания не подлежало сомнению, то у кампании поощрения национальных форм были свои (обычно не очень красноречивые) критики. Так, хотя никто из делега¬тов XII съезда не выступил против политики коренизации, самыми шумными аплодисментами были встречены немногочисленные напад¬ки на «местный национализм», а не обещания крестового похода про¬тив великодержавного шовинизма [103]. Тем временем в Татарской республике великодержавный шовинизм выражался в жалобах на то, «что "вся власть теперь дескать в руках татар"; что "русским теперь живется плохо"; что "русских угнетают"; что "русских сгоняют со служ¬бы, не принимают на работу, не принимают учиться в вузы"; "что не¬обходимо поскорей уезжать всем русским из пределов Татарии" и т.д.» [104]. В Поволжье, Сибири и Средней Азии «некоренные» переселен¬цы, учителя и чиновники отказывались учить языки, которые они счи¬тали бесполезными, принимать на работу «националов», которых они считали некомпетентными, обучать детей, которых они называли дикарями, и тратить ценные ресурсы на осуществление мер, которые казались им несправедливыми [105]. Украинские крестьяне не выра¬жали энтузиазма по поводу прибытия еврейских сельскохозяйствен¬ных колонистов, а еврейским государственным служащим не очень нравилась украинизация [106]. Даже объекты специальной заботы не всегда ценили ленинскую национальную политику. «Политически незрелых» родителей, учителей и учеников, высказывавших «ненор¬мальное отношение» к обучению на родном языке, приходилось си¬лой тащить по пути идишизации и белорусификации (по техническим причинам путь этот редко простирался за пределы средней школы, а потому казался образовательным тупиком) [107]. «Отсталые» бело¬русские переселенцы в Сибири предпочитали русский в качестве язы¬ка обучения, а «чрезвычайно отсталые» представители коренных на¬родов Сибири доказывали, что если в тундре и нужна грамотность, то в первую очередь для того, чтобы истолковывать русские обычаи и пожелания [108].
Пока продолжался нэп, аргументы эти считались неосновательны¬ми, поскольку правильным способом преодоления отсталости было бурное и бескомпромиссное национальное строительство, то есть, со¬гласно официальной идеологии, еще большая отсталость. Но в 1928 году нэп кончился, а вместе с ним иссякла терпимость по отношению ко всем пережиткам прошлого. «Революционеры сверху» восстанови¬ли первоначальное большевистское отождествление чуждости с отста¬лостью и поклялись ликвидировать их в течение десяти лет. Коллек¬тивизация должна была положить конец идиотизму деревенской жиз¬ни, индустриализация неизбежно вела к промышленному прогрессу, а культурная революция отвечала за ликвидацию неграмотности (а следовательно, всякого уклонизма). Согласно апостолам Великого перелома, социализм в «одной, отдельно взятой стране» означал пол¬ное совпадение грани «свой - чужой» с границей Советского Союза: все внутренние различия бесследно исчезнут, школы сольются с про¬изводством, писатели с читателями, город с деревней и дух с телом.
Но в какой степени все это относилось к национальностям? Значи¬ло ли это, что национальные территории будут ликвидированы как устаревшая уступка отсталости? Что нации будут уничтожены, как нэпманы, или коллективизированы, как крестьяне? Некоторые пола¬гали, что значило. Подобно тому как юристы предвкушали отмира¬ние законности, а учителя предсказывали близкий конец формально¬го образования, лингвисты и этнографы ожидали - и нередко желали - слияния и в дальнейшем полного исчезновения языковых и этничес¬ких групп [109]. Согласно официально марксистской, а потому обязательной к употреблению «яфетической теории» Н.Я.Марра, язык яв¬ляется частью социальной надстройки и отражает циклические пре¬образования базиса. Языковые семьи суть пережитки различных ста¬дий эволюции, приговоренные процессом глобальной «глоттогонии» к полному слиянию при коммунизме [НО]. Аналогичным образом, носители этих языков («национальности») представляли собой исто¬рически «преходящие» группы, которые возникали и исчезали вместе с общественно-экономическими формациями [111]: «Национальная, культура... в своем дальнейшем развитии, освобождаясь от буржуаз¬ной части своей, сольется в единую общечеловеческую культуру... Нация есть историческая категория, преходящая, не являющаяся чем-то изначальным, вечным, и процесс развития нации повторяет в сущ¬ности историю развития общественных форм» [112]. А тем временем задача ускоренного изучения марксизма-ленинизма и «овладения тех¬никой» требовала отмены «нелепой» практики языковой корениза-ции «ассимилированных» групп и максимально широкого использо¬вания русского языка [113].
Не тут-то было. Марристы, а позже партийные руководители дей¬ствительно напали на языковой пуризм [114], но судьба его была ре¬шена лишь в 1933-1934 гг., а принцип этнокультурной автономии так и остался неприкосновенным. Как заявил Сталин на XVI съезде в июле 1930 года, «теория слияния всех наций, скажем, СССР в одну общую великорусскую нацию с одним общим великорусский языком есть тео¬рия национал-шовинистская, теория антиленинская, противоречащая основному положению ленинизма, состоящему в том, что нацио¬нальные различия не могут исчезнуть в ближайший период, что они должны остаться еще надолго даже после победы пролетарской рево¬люции в мировом масштабе» [115].
Итак, пока существуют «национальные различия, язык, культура, быт и т.д.». будут существовать и экстерриториальные единицы [116].' Великий перелом в национальной политике заключался в резкой эс¬калации национального строительства. Энтузиасты русского языка раскаялись в своих ошибках. Советская жизнь должна была быть «на¬ционализирована» как можно сильнее и как можно быстрее [117].
Поскольку не было в мире крепостей, которых большевики не взя¬ли бы. плана, который они бы не перевыполнили, и сказки, которую они бы не сделали былью, то мог ли устоять перед ними узбекский язык, не говоря уже о «600-700 обиходных словах», достаточных для общения с ненцами [118]? 1 марта 1928 года Средазбюро ЦК ВКП (б), ЦК Коммунистической партии Узбекистана и ЦИК Узбекистана при¬няли решение о завершении «узбекизации» к 1 сентября 1930 года [119].
28 декабря 1929 года правительство Узбекистана обязало всех сотруд¬ников Центрального Комитета, Верховного суда и комиссариатов труда, просвещения, юстиции и социального обеспечения выучить узбекский язык в течение двух месяцев (другим комиссариатам было отпущено девять месяцев, а «всем остальным» - год) [120]. 6 апреля
1931 года ЦИК Крымской автономной республики постановил, что доля коренного населения среди совслужащих должна вырасти к кон¬цу года с 29 до 50% [121]. А 31 августа 1929 года жители Одессы обна¬ружили, что их ежедневная газета «Известия» превратилась в украи-ноязычную «Чорноморьску комуну» [122].
Однако полная украинизация и казахизация декларировались лишь в городах. Одним из самых примечательных аспектов сталинской ре¬волюции в национальной политике было резкое увеличение государ¬ственной поддержки культурной автономии «национальных мень¬шинств» (нетитульных национальностей). «Сущность коренизации не совпадает с такими понятиями, как украинизация, казахизация, тата-ризация и т.д.: они не покрывают полностью понятия коренизации, которое не может быть сведено к вопросам, имеющим отношение толь¬ко к коренизации народности данной республики или области» [123]. К 1932 году на Украине были русские, немецкие, польские, еврейские, молдавские, чеченские, болгарские, греческие, белорусские и албанс¬кие сельсоветы, а в Казахстане русские, украинские, «русско-казац¬кие», узбекские, уйгурские, немецкие, таджикские, дунганские, татар¬ские, чувашские, болгарские, молдавские и мордовские, не считая 140 «смешанных» [124J. Это был всесоюзный праздник этнической плодо¬витости, веселый национальный карнавал, организованный партией и, по всей видимости, поддержанный Сталиным в журнале «Проле¬тарская революция» [125]. Выяснилось, что чечены и ингуши - разные национальности (а не просто вайнахи), что мегрелы отличаются от грузин, карелы от финнов, понтийские греки от эллинских, а евреи и цыгане - от всех остальных (хотя и не очень сильно), и что поэтому все они срочно нуждаются в собственных литературных языках, издатель¬ствах и системах народного образования [126]. С 1928 по 1938 годы количество нерусских газет возросло с 205 наименований на 47 язы¬ках до 2 188 наименований на 66 языках [127]. Считалось скандалом, если северокавказцы украинского происхождения не имели собствен¬ных театров, библиотек и литературных организаций; если народы Дагестана имели тюркскую lingua franca (а не несколько десятков ли¬тературных языков); если культурные запросы трудящихся Донбасса удовлетворялись «только на русском, украинском и татарском язы¬ках» [128]. Большинство ответственных должностей и мест в учебных заведениях входили в сложную систему национальных квот, целью которой было полное совпадение демографии и служебного продви¬жения (задача головокружительной сложности, если учесть количе¬ство административных уровней, на которых можно вычислять де¬мографию и продвижение) [129]. Диктатура пролетариата была вави¬лонской башней, в которой все языки на всех этажах имели право на пропорциональное количество рабочих мест. Даже бригады ударни¬ков на стройках и фабриках должны были по мере возможности со¬здаваться по этническому принципу (знаменитая стахановка Паша Ангелина руководила «греческой бригадой») [130].
Великий перелом был не просто «сорвавшимся с цепи» нэпом. В национальной политике, как и в любой другой, он был последним и решительным боем против отсталости и угнетения, окончательным избавлением от всех социальных (и следовательно, всех без исключе¬ния) различий, безоглядным прыжком в царство остановившегося мгновения. Цели Великого перелома были осмыслены лишь в той сте¬пени, в какой их достижению мешали злодеи и простофили. После 1928 года реальные и воображаемые нерусские элиты не могли более ссы¬латься на общенациональные права и общенациональную отсталость. Коллективизация предполагала наличие классов, а это означало, что все без исключения национальности должны были выявить своих соб¬ственных эксплуататоров, еретиков и антисоветских заговорщиков [131] (в случае отсутствия классов в дело шли пол и поколение [132]). Жизнь состояла из «фронтов», а фронты - в том числе и национальный - разде¬ляли воюющие классы. «Если по линии русской национальности с са¬мых первых дней Октября очень ярко сказалась внутренняя классовая борьба, то мне кажется, что среди целого ряда национальностей внут¬ренняя классовая борьба только сейчас становится со всей остротой, она становится острее, чем когда бы то ни было» [133]. Порой классо¬вые коррективы к этническому принципу грозили вытеснить сам прин¬цип - как в случае видного партийного идеолога по национальному вопросу, который заявил, что «при острых классовых столкновениях обнаруживается классовая сущность многих национальных особен¬ностей» [134], или молодого этнографа-коллективизатора, который заключил, что «вся система, с которой приходится сталкиваться при проведении в тундре какой бы то ни было работы, которая на повер¬хностного наблюдателя производит впечатление национальной само¬бытности .... оказывается лишь системой идеологической охраны круп¬ной собственности» [135].
Однако не все виды национальной самобытности растворялись в классовом анализе. Риторика национального своеобразия и практика этнических квот остались обязательными, и большую часть мест¬ных руководителей, «вычищенных» во время первой пятилетки, сме¬нили социально более близкие представители тех же национальностей [136]. Что действительно уменьшилось, так это пространство, отво¬дившееся «национальной форме». Национальная идентичность вре¬мен Великого перелома равнялась национальной идентичности вре¬мен нэпа минус «отсталость», которую представляли и защищали эк¬сплуататорские классы. Членов так называемого Союза «вызволения» Украины обвинили в национализме не потому, что они отстаивали отдельную идентичность, административную автономию и этнолин¬гвистические права Украины - такова была официальная политика партии. Их обвинили в национализме потому, что их Украина - со¬гласно обвинителям - была крестьянской утопией из далекого, но не затерянного прошлого, а не городской утопией из недалекого, но эт¬нически раздробленного будущего. «Их душе оставалась милой ста¬рая Украина, вся в хуторах и помещичьих усадьбах, страна по пре¬имуществу аграрная, с прочной основой для частной земельной соб¬ственности... Они враждебно относились к индустриализации Украи¬ны, к советской пятилетке, преобразующей эту республику и ставящей ее на самостоятельную крупнопромышленную основу. Они глумились над Днепрогэсом и советской украинизацией. Они не доверяли ее ис¬кренности и глубине. Они были убеждены, что без них, без старой ин¬теллигенции никакая настоящая украинизация невозможна, и всего больше боялись они, чтобы не была вырвана из их рук прежняя моно¬полия на культуру, литературу, науку, искусство, театр» [137].
Дальнейшее существование этнических общин и законность их притязаний на культурное, территориальное и политическое своеоб¬разие (которые Сталин считал принципом национальных прав и ко¬торые я назвал национализмом) не были поставлены под сомнение. «Буржуазный национализм» заключался в попытках «буржуазной интеллигенции» увести свой народ в сторону от генеральной линии партии - подобно тому, как вредительство состояло в попытках «бур¬жуазных специалистов» пустить под откос советскую экономику. Быть буржуазным националистом значило саботировать национальное строительство, а не участвовать в нем.
В 1931 году «социалистическое наступление» замедлилось, а в 1934 году оно почти совсем остановилось за отсутствием противника. Обраща¬ясь к «съезду победителей», Сталин заявил, что Советский Союз «сбро¬сил с себя обличье отсталости и средневековья» и превратился в инду¬стриальное общество на прочном социалистическом фундаменте [138]. С точки зрения официальной эсхатологии, время было побеждено, и будущее стало настоящим.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 7 comments