alexb2006 (alexb2006) wrote,
alexb2006
alexb2006

Categories:

Юрий Слезкин. СССР как коммунальная квартира

Статья висела по адресу http://narratives.valuehost.ru/articles/hystory/52

К сожалению, почему-то без конца и примечаний.

Ввиду важности текста копирую.

Юрий Слезкин

СССР КАК КОММУНАЛЬНАЯ КВАРТИРА,
ИЛИ КАКИМ ОБРДЗОМ СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЕ ГОСУДАРСТВО ПООЩРЯЛО ЭТНИЧЕСКУЮ ОБОСОБЛЕННОСТЬ

Американская русистика: Вехи историографии последних лет. Советский период: Антология / Сост. М.Дэвид-Фокс. Самара: Изд-во «Самарский уни¬верситет». 2001.376 с.

Перевод с анг.  Yuri Slezkine, «The USSR as a Communal Apartment, or How a Socialist State Promoted Ethnic Particularism». Slavic Review 53 (Summer 1994): 414-452.

Советская национальная политика формулировалась и осуществлялась националистами. Ленинский тезис о реальноcти наций и «национальных прав» был одним из самых долговечных в его карьере; ленинская теория благотворного национализма легла в основу Союза ССР; а ленинская политика «национального строительства» обернулась необыкновенно успешной государственной кампанией по риторическому слиянию языка, «культу¬ры», территории и «коренизованной» бюрократии. Ленинская гвардия рьяно равнялась на вождя (Н.И.Бухарин, к примеру, окончатель¬но перешел от космополитизма к нерусскому национализму в 1923 году), но подлинным «отцом народов» (хотя и не всех народов и не на все времена) стал И.В.Сталин. «Великий перелом» 1928-1932 гг. обернулся самым экстравагантным прославлением этнического плюрализма из всех, что когда-либо финансировались государством. «Великое отступ¬ление» середины 1930-х гг. сузило круг «цветущих национальностей», но призвало к более интенсивному культивированию тех из них, которые обильно плодоносили. И наконец, за Великой Отечественной войной последовало официальное разъяснение, что класс вторичен по отношению к национальности, и что поддержка национализма как такового (а не только русского национализма и «национально-осво¬бодительного движения») является священным принципом марксиз¬ма-ленинизма.
Если такое изложение событий звучит странно, так это потому, что большинство летописцев советской национальной политики раз¬деляли веру Ленина и Сталина в особые национальные права; хвали¬ли их за энергичное продвижение национальных кадров и нацио¬нальных культур; бранили за нарушение их собственного (не говоря уж о вильсоновском) принципа права наций на самоопределение и исходили из того, что «буржуазный национализм», с которым воева¬ли большевики, действительно равен культу культурной и политичес¬кой автономии, который «буржуазные ученые» называли национализ¬мом. Нерусский национализм казался таким естественным, а русская версия марксистского универсализма - такой русской и такой универ¬сальной, что многие ученые не замечали хронической этнофилии со¬ветской власти, воспринимали ее как должное или объясняли ее как следствие лживости, слабости или глупости режима.
Данное эссе является попыткой признать серьезность борьбы боль¬шевиков за этническую обособленность [I]. Последовательные про¬тивники прав личности, они решительно и вполне сознательно отста¬ивали коллективные права, не всегда совпадавшие с правами проле¬тариата. «Первое в истории государство рабочих и крестьян» стало первым в истории государством, которое узаконило этнотерритори-альный федерализм, классифицировало всех граждан в соответствии с их биологической национальностью и формально предписало поли¬тику правительственного предпочтения по этническому признаку [2]. Как писал И.Варейкис в 1924 году, СССР - это коммунальная кварти¬ра, в которой «национальные государственные единицы, отдельные республики и автономные области» представляют собой «отдельные комнаты» [З]. Замечательно, что коммунист-квартировладелец чест¬но укреплял большинство перегородок и не уставал славить обособ¬ленность наряду с коммунальностью [4].
«Нация, - писал Сталин в своем первом научном труде, - есть исто¬рически сложившаяся устойчивая общность людей, возникшая на базе общности языка, территории, экономической жизни и психического склада, проявляющегося в общности культуры» [5]. Накануне первой мировой войны это определение было не особенно спорным среди социалистов. Существовали разные мнения о происхождении наций, будущем национализма, характере докапиталистических националь¬ностей, исторической судьбе национальных государств и сравнитель¬ных достоинствах «характерных признаков» наций, но все молчали¬во исходили из того, что человечество состоит из более или менее ста¬бильных Schprachnationen, спаянных общим прошлым [б]. Язык и ис¬тория (она же Schicksalgemeinschaft - и причина, и следствие языково¬го единства) так или иначе присутствовали во всех разговорах об эт¬нической общности, но и другие, менее очевидные части сталинской формулировки никому не казались эксцентричными. Отто Бауэр, ко¬торый попытался отделить национальность от территории, исходил из того, что «общность судьбы» - это судьба физического сообщества. Роза Люксембург, которая утверждала, что «принцип национально¬сти» противоречит логике капитализма, считала крупные, «хищные» национальные государства главными инструментами экономическо¬го роста. А Ленин, который отвергал идею «национальной культу¬ры», без видимого смущения говорил об особом характере, интересах и ответственности «грузин», «украинцев» и «великороссов». Нации были вредоносными и недолговечными, но они были, и с ними прихо¬дилось считаться.
А это, с точки зрения Ленина и Сталина, означало, что у наций есть права. «Нация может устроиться по своему желанию. Она имеет право устроить свою жизнь на началах автономии. Она имеет право вступить с другими нациями в федеративные отношения. Она имеет право совершенно отделиться. Нация суверенна, и все нации равно¬правны» [7]. Не все нации были равного размера: существовали ма¬лые нации и большие (а значит, «великодержавные») нации. Не все нации были равны по степени своего развития: существовали «отста¬лые» нации (очевидный оксюморон в сталинской терминологии) и «цивилизованные». Не все нации имели одну и ту же экономическую (а значит, классовую и моральную) сущность: некоторые из них были «угнетателями», а некоторые - «угнетенными» [8]. Но все нации - да и все «народности» независимо от степени их «отсталости» - были рав¬ны, потому что они были равным образом суверенны.
Вопрос о том, какой класс и при каких обстоятельствах мог потре¬бовать национального самоопределения, был предметом жарких и, в конечном счете, бессмысленных споров: тем более жарких и бессмыс¬ленных, что большинство народов Российской Империи не очень дале¬ко продвинулись по пути капиталистического развития и, таким обра¬зом, не были нациями в марксистском понимании этого слова [9]. Столь же бескомпромиссной и безрезультатной была борьба Ленина за политическое значение «национального самоопределения» и его пред¬смертная распря со Сталиным из-за формы советской федерации. В конечном счете, гораздо более «исторической» оказалась совместная борьба Ленина и Сталина за строго территориальное понимание ав¬тономии, которую они вели против Бунда и Бауэра и которая кончи¬лась после 1917 года победой обеих сторон (советский федерализм сочетал национальный принцип с территориальным и, по крайней мере в первые двадцать лет, гарантировал культурные права различным диаспорическим остаткам). Наиболее примечательной особенностью этой войны было утверждение, редко оспаривавшееся и до и после 1917 года, что все территориальные границы могут быть описаны как либо «средневековые», либо «современные», причем современность понималась как демократия (границы «сообразно симпатиям населе¬ния»), а демократия неизбежно вела к «возможно большему единству национального состава населения» [10]. Границы социалистического государства будут «определяться демократически, то есть согласно воле и "симпатиям" населения», и какая-то часть этих симпатий будет этнического происхождения [II]. Если от этого расплодятся «нацио¬нальные меньшинства», то и их равные права будут гарантированы [12]. А если равноправие и экономическая целесообразность потребу¬ют создания бесчисленных «автономных национальных округов» «хотя бы самой небольшой величины», то такие районы будут созда¬ны и по возможности соединены «с соседними округами разных раз¬меров» [13].
Но зачем было создавать социалистические этнотерриториальные автономии, если почти все социалисты считали, что федерализм явля¬ется «мещанским идеалом», что «национальная культура» есть бур¬жуазная фикция, и что ассимиляция - это прогрессивный процесс вы¬теснения «подвижным пролетарием» «тупого», «медвежьи дикого» «заскорузлого» крестьянина, «приросшего к своей куче навоза» и по¬читаемого по этой самой причине злокозненными любителями наци¬ональной культуры [14]? Во-первых, потому что ленинский социализм не рос на деревьях. Чтобы вызвать его к жизни, ленинские социалис¬ты должны были «проповедовать на всех языках, "приноровляясь" ко всем местным и национальным особенностям» [15]. Им требовались национальные языки, национальные предметы и национальные учи¬теля («даже одному грузинскому ребенку»), чтобы «полемизировать с "родной" буржуазией, пропагандировать антиклерикальные или ан¬тибуржуазные идеи» и изгнать вирус национализма из незрелого про¬летария и из собственного сознания [16]. Подобное миссионерство сильно напоминало «систему Ильминского», сформулированную в Казани в дни ленинской юности [17]. «Только родной язык, - утверж¬дал Н.И.Ильминский, - может подлинно, а не поверхностно напра¬вить народ по пути христианства» [18]. Только родной язык, писал Сталин в 1913 году, может сделать возможным «полное развитие ду¬ховных дарований татарского или еврейского рабочего» [19]. Обе те¬ории обращения иноверцев рассматривали «родной язык» как вполне прозрачный проводник апостольского послания. В отличие от более «консервативных» миссионеров, которые считали культуру интеграль¬ным целым и настаивали на том, что для победы над «чужой верой» необходимо «вести борьбу... с чужой национальностью, с правами, привычками и всею обстановкою обыденной жизни инородцев» [20], казанские реформаторы и отцы-основатели советской национальной политики полагали, что между национальностью и верой нет ничего общего. По Ленину, в марксистских школах должны преподаваться одни и те же марксистские предметы независимо от языка-посредни¬ка [21]. Реальность национальной культуры заключалась в языке и кое-каких элементах «обыденной жизни»: национальность была формой. «Национальная форма» была приемлема, поскольку национального содержания в природе не существовало.
Другой причиной терпимости Ленина и Сталина по отношению к национализму (т.е. вере в то, что этнические границы онтологически объективны, преимущественно территориальны, а значит, по праву политизированы [22]) было различие, которое они проводили между национализмом угнетателей и национализмом угнетенных. Первый, известный под именем «великодержавного шовинизма», был беспри¬чинно зловредным; второй был законным, хотя и временным. Пер¬вый был следствием случайного превосходства в росте; второй был реакцией против преследования и дискриминации. Первый мог быть ликвидирован после победы пролетариата посредством самодисцип¬лины и самоочищения; второй должен был быть излечен при помощи заботы и такта [23]. В этом смысле лозунги национального самоопре¬деления и экстерриториальной автономии были жестом раскаяния. Они ничего не стоили и чрезвычайно много значили, ибо относились к «форме». «Меньшинство недовольно не отсутствием [экстратерри¬ториального] национального союза, а отсутствием права родного язы¬ка. Дайте ему право пользоваться родным языком, - и недовольство пройдет» [24]. Чем большим количеством прав и возможностей рас¬полагает данное национальное меньшинство, тем больше «доверия» оно будет испытывать по отношению к пролетариату бывшей вели¬кодержавной нации. Подлинное равенство «формы» обнаружит историческую обусловленность национализма и базовое единство клас¬сового содержания.
«Перестроив капитализм в социализм, - писал Ленин, - пролетари¬ат создает возможность полного устранения национального гнета; эта возможность превратится в действительность "только" - "толь¬ко!" - при полном проведении демократии во всех областях, вплоть до определения границ государства сообразно "симпатиям" населения. вплоть до полной свободы отделения. На этой базе, в свою очередь, разовьется практически абсолютное устранение малейших нацио¬нальных трений, малейшего национального недоверия, создается ус¬коренное сближение и слияние наций, которое завершится отмирани¬ем государства» [25].
«Практика» революции и гражданской войны никак не изменила этой программы. Первые декреты большевистского правительства называли победоносные массы «народами» и «нациями», наделяли их «правами» [26], провозглашали их равенство, гарантировали их суве¬ренитет посредством этнотерриториальной федерации и права на от¬деление, поощряли «свободное развитие национальных меньшинств и этнографических групп» и торжествено обещали уважать нацио¬нальные верования, обычаи и институты [27]. К концу войны потреб¬ность в местных союзниках и признание существующих (часто этни¬ческих) территориальных единиц способствовали утверждению этого принципа в деле создания юридически оформленных (и все более эт¬нических) советских республик, автономных республик, автономных областей и трудовых коммун. Некоторые автономии были автоном¬нее других, но «национальный» стандарт оставался нерушимым. «Многие из этих народов не имеют ничего общего между собою, раз¬ве только то, что раньше они были в пределах одной Российской Им¬перии, а теперь революция их совместно освободила, но никакой внут¬ренней связи между ними нет» [28]. Согласно ленинскому парадоксу. путь к полному единству содержания лежал через растущее разнооб¬разие формы. «Насаждая национальную культуру» и создавая нацио¬нальные территории, национальные школы, национальные языки и национальные кадры, большевики намеревались преодолеть нацио¬нальное недоверие и обратиться к национальной аудитории. «Мы идем вам на помощь при ваших условиях развить свой бурятский, вотский и т.п. язык и культуру, ибо таким путем вы скорее приобщитесь к об¬щечеловеческой культуре, к революции, к коммунизму» [29].
Многим коммунистам все это казалось странным. Разве нации не распадаются на классы? Разве интересы пролетариата не превыше интересов национальной (т.е. националистической) буржуазии? Разве пролетариям всех стран не пора соединяться? И разве трудящимся молодой советской республики не следует соединяться с особым рве¬нием? Весной 1918 года М.И.Лацис напал на «абсурд федерализма» и предупредил, что «плодить республики» для таких «неразвитых на¬родностей» как татары и белорусы является делом «более чем опас¬ным» [30]. Зимой 1919 года А.А.Иоффе предостерег против растущих национальных аппетитов и призвал «положить конец сепаратизму "буферных" республик» [31]. Весной 1919 года на VIII съезде партии Н.И.Бухарин и Г.Л.Пятаков объявили войну лозунгу национального самоопределения и вытекавшему из него главенству национального принципа над классовым [32].
Ответ Ленина был столь же страстным, сколь привычным. Во-пер¬вых, нации существуют «объективно». «Если мы скажем, что не при¬знаем никакой финляндской нации, а только трудящиеся массы, - это будет пустяковеннейшей вещью. Не признавать того, что есть - нельзя: оно само заставит себя признать» [33]. Во-вторых, бывшие угнетатели должны завоевать доверие бывших угнетенных: «Башкиры имеют не¬доверие к великороссам, потому что великороссы более культурны и использовали свою культурность, чтобы башкир грабить. Поэтому в этих глухих местах имя великоросса для башкир значит "угнетатель", "мошенник". Надо с этим считаться, надо с этим бороться. Но ведь это - длительная вещь. Ведь этого никаким декретом не устранишь. В этом мы должны быть более осторожны. Осторожность особенно нуж¬на со стороны такой нации, как великорусская, которая вызвала к себе во всех других нациях бешеную ненависть, и только теперь мы научи¬лись это исправлять, да и то плохо» [34].
«Отсталые» нации не достигли еще «дифференциации пролетари¬ата от буржуазных элементов», а потому продолжали находиться «все¬цело в подчинении своих мулл» [35]. Однако в силу их общего угне¬тенного положения, все они являлись пролетариями по отношению к более «культурным» нациям. При империализме как высшей и после¬дней стадии капитализма колониальные народы превратились во все¬мирный эквивалент западного рабочего класса. В условиях диктату¬ры (русского) пролетариата они будут объектом особой заботы до тех пор, пока экономические и психологические раны колониализма не будут залечены. А пока этого не произошло, нации будут равны классам.
Ленин проиграл спор, но выиграл голосование, потому что, по словам М.П.Томского, среди делегатов не было «ни одного человека, который сказал бы, что самоопределение наций... является нормаль¬ным и желательным», но было достаточно много людей, которые считали это зло «неизбежным» [36]. Гонка за национальным статусом и этнотерриториальным признанием возобновилась с прежней силой. Кряшены нуждались в особой административной единице, потому что они отличались от татар платьем, алфавитом и словарным запасом [37]. Чуваши нуждались в особой административной единице, потому что они были бедны и не говорили по-русски [38]. Якутам полагалось собственное правительство, потому что они проживали компактно и были готовы к самоуправлению [39]. «Примитивным племенам», жив¬шим по соседству с якутами, полагалось собственное правительство, потому что они проживали рассеянно и не были готовы к самоуправ¬лению [40]. Эстонские переселенцы в Сибири имели литературную традицию и нуждались в особой бюрократии, которая снабжала бы их газетами [41]. Угроязычные аборигены Сибири не имели литера¬турной традиции и нуждались в «самостоятельном управлении», ко¬торое стремилось бы «влить в эту темную массу луч просвещения и культивировать их быт жизни» [42]. Местные интеллигенты, чинов¬ники Народного комиссариата по делам национальностей, «инород¬ческие конференции» и петроградские этнографы требовали админи¬стративной автономии, должностей и финансирования (для себя и сво¬их протеже). Получив автономию, они требовали новых должностей и нового финансирования.
Финансирования не хватало, но должностей и областей станови¬лось все больше. Кроме этнических территорий с разветвленными бюрократиями и образованием на «родном языке», существовали на¬циональные единицы внутри национальных единиц, национальные секции в партийных ячейках, национальные отделы в местных Советах и национальные квоты в учебных заведениях. В 1921 году поляки по¬лучили 154 000 новых книг на родном языке, а полупризнанные кря-шены получили десять; Коммунистическая партия Азербайджана включала в себя иранскую, немецкую, греческую и еврейскую секции; в состав Народного комиссариата просвещения в Москве входило 14 национальных бюро; и 103 местные партийные организации в Совет¬ской России должны были вести делопроизводство по-эстонски [43].
Некоторые сомнения оставались. Один чиновник Наркомнаца ут¬верждал, что языковое самоутверждение не вполне подходит «для на¬циональностей молодых, отсталых и вкрапленных в море какой-ни¬будь широко развитой культуры». А следовательно, «стремление во что бы то ни стало консервировать и развивать свой родной язык до бесконечности, лишь бы получилась стройная, геометрически-завер-шенная система народного образования на одном языке, - безжизнен¬но и не считается со всей сложностью и многообразием социально-культурной организации современной эпохи» [44]. Другие считали, что так как смысл современной эпохи в первую очередь заключается в рационализации экономики, то этнические единицы должны уступить место научно выверенным экономическим образованиям, сформиро¬ванным на базе природного, промышленного и коммерческого един¬ства. Если военные округа могут игнорировать национальные грани¬цы, то почему народно-хозяйственные структуры должны поступать иначе [45]?
Подобные аргументы были не просто отвергнуты. После 1922 года они стали идеологически некорректными. Ленинская страсть, сталин¬ская бюрократия, традиция партийных постановлений и интересы быстро «плодящихся» этнических институтов слились в «нацио¬нальный вопрос» с настолько очевидным ответом, что когда Х съезд партии формально подтвердил курс на политизацию национально¬сти, никто не назвал это неизбежным злом (не говоря уже о буржуаз¬ном национализме). Десятому съезду - и лично товарищу Сталину -удалось соединить ленинские темы национального угнетения и коло¬ниального освобождения, отождествить национальную проблему с проблемой отсталости и свести все вопросы и все ответы к стройной оппозиции: «великоросс - не великоросс». Великороссы представляли передовую, ранее господствовавшую нацию и нередко грешили этни¬ческим высокомерием и бестактностью в форме «великодержавного шовинизма». Все остальные являлись жертвами поощрявшихся цариз¬мом отсталости и «некультурности», а потому испытывали особые трудности в деле реализации революционных завоеваний и иногда поддавались соблазну «местного национализма» [46]. В сталинской формулировке «суть национального вопроса в Р.С.Ф.С.Р. состоит в том, чтобы уничтожить ту отсталость (хозяйственную, политическую, культурную) национальностей, которую они унаследовали от прошло¬го, чтобы дать возможность отсталым народам догнать центральную Россию и в государственном, и в культурном, и в хозяйственном от¬ношениях» [47]. Для достижения этой цели партия должна была по¬мочь им: «а) развить и укрепить у себя советскую государственность в формах, соответствующих национальному облику этих народов;
б) поставить у себя действующие на народном языке суд, админист¬рацию, органы власти, составленные из людей местных, знающих быт и психологию местного населения; в) развить у себя прессу, школу, театр, клубное дело и вообще культурно-просветительные учрежде¬ния на родном языке» [48].
Российской Федерации полагалось иметь столько более или менее автономных национальных государств, сколько в ней национальностей (не наций!). Кочевникам возвращались казачьи земли, а «нацио¬нальным меньшинствам», вкрапленным в чужеродные этнические массивы, было гарантировано «свободное национальное развитие» (немыслимое без собственной территории) [49]. Причем для Сталина подобный триумф этничности был одновременно и движущей силой и неизбежным следствием прогресса. С одной стороны, «свободное национальное развитие» было обязательным условием победы над отсталостью. С другой стороны, «нельзя идти против истории. Ясно, что если в городах Украины до сих пор еще преобладают русские эле¬менты, то с течением времени эти города будут неизбежно украинизи¬рованы. Лет 40 тому назад Рига представляла собой немецкий город, но так как города растут за счет деревень, а деревня является храни¬тельницей национальности, то теперь Рига - чисто латышский город. Лет 50 тому назад все города Венгрии имели немецкий характер, те¬перь они мадьяризированы. То же самое будет с Белоруссией, в горо¬дах которой все еще преобладают не-белорусы» [50]. По мере того как это будет происходить, партия будет все активнее заниматься нацио¬нальным строительством, ибо «для коммунистической работы в го¬роде нужно будет близко подойти к новому пролетарию-белорусу на его родном языке» [51].
Сколь бы «диалектичной» ни была логика официальной полити¬ки, практическая ее реализация была достаточно последовательной и, к 1921 году, уже вполне устоялась. В каком-то смысле введение но¬вой экономической политики равнялось «снижению» всех остальных областей государственной активности до уровня давно уже нэпмани-зованного национального вопроса. Нэп представлял собой времен¬ное примирение с «отсталостью» в виде крестьян, торговцев, женщин и нерусских народностей. Существовали, среди прочего, специальные женотделы, еврейские секции и комитеты содействия народностям се¬верных окраин. Отсталость постоянно множилась, и каждый пережи¬ток требовал особого подхода, основанного на понимании «специфи¬ческих особенностей» и готовности к доброжелательной снисходитель¬ности. Конечной целью было упразднение всех видов отсталости (а следовательно, всех значимых различий), но достижение этой цели откладывалось на неопределенный срок. Попытки искусственно ус¬корить темпы были так же «опасны» и «утопичны», как и поведение тех «весьма развитых и сознательных» товарищей из Средней Азии, которые наивно недоумевали: «Что же это такое, в самом деле, без конца плодить и плодить отдельные автономии?» [52]. На что партия отвечала туманно, но твердо: потому что это необходимо - необходи¬мо для преодоления «экономической и культурной отсталости народов Средней Азии, различий их хозяйственного уклада, бытовых от¬личий, которые являются особенно важными в жизни наций, не дос¬тигших развития капитализма, различий языка» [53]. Пока продол¬жался переходный период, национальное строительство было делом похвальным.
За одним исключением. Существовал один важный пережиток про¬шлого, который не обладал независимой ценностью и который сле¬довало терпеть без мягкости и использовать без удовольствия. Это был русский крестьянин. Нэповская «смычка» города с деревней по¬ходила на временный союз диктатуры пролетариата с другими отста¬лыми группами, но ее сущность определялась иначе. «Крестьянская стихия» была агрессивной, зловещей и заразной. Никто не исходил из того, что она диалектически отомрет в результате интенсивного раз¬вития, потому что упрямо «сонный» русский крестьянин был не спо¬собен к развитию как крестьянин (его отличие от других касалось не формы, а содержания). Отождествив национальность с уровнем раз¬вития и разделив население страны на русских и нерусских, Х съезд признал и узаконил это различие. Русская национальность была раз¬витой, господствующей, а значит лишенной содержания. Русская тер¬ритория была не маркирована и по существу состояла из земель, не востребованных другими народностями («националами»). Возраже¬ния со стороны А.И.Микояна, что все это выглядит слишком опрят¬но, «что Азербейджан [sic] в некоторых отношениях выше русских провинций», и что армянская буржуазия не слабее других в деле рас¬пространения империализма, были отвергнуты и Сталиным, и съез¬дом [54].
«Последний бой Ленина» на национальном фронте никак не отра¬зился на официальном курсе [55]. Раздраженный «велокорусским шо¬винизмом» И.В.Сталина, Ф.Э.Дзержинского и Г.К.Орджоникидзе, больной вождь снова прописал старое лекарство. «Интернационализм со стороны угнетающей или так называемой "великой" нации... дол¬жен состоять не только в соблюдении формального равенства наций, но и в таком неравенстве, которое возмещало бы со стороны нации угнетающей, нации большой, то неравенство, которое складывается в жизни фактически» [56]. А это требовало все больше «уступчивости и мягкости» по отношению к «-'обиженным" националам», больше со¬знательных (а значит, не шовинистических) пролетариев в аппарате, больше упора на широкое использование местных языков [57]. В ап¬реле 1923 года XII съезд партии подтвердил и старую стратегию, и новые темпы (единственным делегатом, поставившим под сомнение ортодоксию национального строительства, был некий «рядовой рабочий, токарь по металлу», который робко упомянул марксовых б родных пролетариев, но был призван к порядку Г.Е.Зиновьевым [ Крайние мнения представляли Сталин, который утверждал, что ский шовинизм является главной опасностью («девять десятых i роса»), и Бухарин, который настаивал, что он является единствен, опасностью [59]. Решения вопросов национального представительства и этнотерриториальной федерации могли быть разными, но принцип ленинской национальной политики оставался неизменным. (Сталин¬ский план «автономизации» призывал к усилению централизации «во всем основном», но признавал очевидным, что такие неосновные вещи. как язык и «культура», должны находиться в ведении «действитель¬ной внутренней автономии республик» [60]). Даже шумное «грузинс¬кое дело» не добавило ничего нового: «обиженные националы» жало¬вались на бестактность, а «великодержавные шовинисты» указывали на господство грузинского языка и блестящие успехи преимуществен¬ного выдвижения обиженных националов (согласно Орджоникидзе, на долю грузин, составлявших 25% населения республики, приходи¬лось 43% депутатов тифлисского горсовета, 75% городского исполко¬ма, 91%о президиума исполкома и 100%о республиканского Совнарко¬ма и Центрального Комитета партии) [61]. Единственное теоретичес¬кое новшество, прозвучавшее на съезде, не обсуждалось как таковое и оказалось недолговечным: защищаясь от ленинских эпистолярных обвинений, Сталин вернулся к старой позиции Микояна и попытался лишить русских монополии на империализм и переосмыслить «мест¬ный национализм» как великодержавный шовинизм местного значе¬ния. Грузины угнетали абхазцев и осетин, азербайджанцы обижали армян, узбеки игнорировали туркмен и т.д. Главным аргументом Ста¬лина против выхода Грузии из Закавказской Федерации было обви¬нение грузинского руководства в организации кампании по депорта¬ции армян - для того, чтобы «превратить Тифлис в настоящую гру¬зинскую столицу» [62]. Из этого следовало, что идея украинизации Киева и белорусификации Минска тоже не была бесспорной, но боль¬шинство делегатов либо не поняли Сталина, либо предпочли его не услышать. Великодержавный шовинизм оставался русской прерога¬тивой, местный национализм по-прежнему должен был быть антирус¬ским, чтобы быть «опасностью» (не главной, но достаточно опасной для провинившихся), а национальные территории по праву принад¬лежали тем национальностям, чьи имена носили.
Но что такое национальность? Накануне Февральской революции единственной формальной характеристикой всех подданных Россий¬ской Империи было вероисповедание, причем как русская национальная идентичность, так и царская династическая легитимность были связаны с православием. Не все подданные царя и не все право¬славные были русскими, но по негласному общему правилу все рус¬ские должны были быть православными подданными православного царя. Неправославные могли служить российскому императору, но не располагали иммунитетом против спорадических попыток обра¬щения их в православие и не обладали равными правами в случае сме¬шанных браков. Некоторые неправославные официально именовались «инородцами», но этот термин, этимологически указывавший на ге¬нетическое отличие, обычно употреблялся в смысле «нехристианский» или «примитивный». Последние два понятия отражали до- и после-петровские представления о природе чуждости и к началу двадцатого века часто оказывались взаимозаменяемыми. Новокрещенные общ¬ности обыкновенно оставались слишком «отсталыми», чтобы считать¬ся подлинно православными, а все официальные инородцы формаль¬но подразделялись согласно вероисповеданию («магометанин», «ла¬маист») или «образу жизни» («оседлые», «кочевые», «бродячие»). В связи с попытками растущей системы государственного образования охватить «восточных инородцев» [63] и контролировать (и русифици¬ровать) самостоятельные образовательные учреждения нерусских на¬родов империи, «родной язык» также стал политически значимой, хотя и не вполне этнической, категорией. В начале века в России существо¬вали статистические национальности, националистические партии и «национальные вопросы», но не существовало официального взгляда на то, из чего складывается национальность.
 

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments