Below are the 20 most recent journal entries recorded in alexb2006's LiveJournal:

[ << Previous 20 ]

Friday, October 23rd, 2009
4:58 pm	Юрий Слезкин. СССР как коммунальная квартира-2 Накануне Февральской революции (буквально за день до того, как Николай II отбыл в Могилев, а свободные по случаю локаута пути-ловские рабочие вышли на улицы Петрограда) президент Академии наук С.Ф.Ольденбург написал министру иностранных дел Н.Н.Пок¬ровскому, что, «сознавая свой долг перед родиной», он и его коллеги решили просить об учреждении Комиссии по изучению племенного состава пограничных областей России. «Вопрос о необходимости вы¬яснить с возможной точностью племенной состав областей, прилега¬ющих к обеим сторонам границы России в тех ее частях, которые при¬мыкают к государствам, нам враждебным, имеет в настоящее время исключительное значение, так как мировая война ведется в значитель¬ной мере в связи с национальным вопросом. Выяснение основатель¬ности притязаний той или другой национальности на ту или другую территорию, где она является преобладающей, будет особенно важно в момент приближения мирных переговоров, так как, если новые гра¬ницы и будут проводиться в соответствии с определенными стратегическими и политическими соображениями, национальный фактор бу¬дет все же играть по отношению к ним громадную роль», - писал Оль-денбург [64]. При Временном правительстве национальный вопрос переместил¬ся вглубь материка, и новой Комиссии было поручено изучить насе¬ление всей России, а не одних только пограничных областей. С при¬ходом к власти большевиков «вся сущность политики... по националь¬ному вопросу» свелась к совпадению «этнографических границ... с административными», а это означало, что большей части российской территории предстояло превратиться в пограничные области, а боль¬шей части этнографов предстояло стать администраторами [65]. Времени на обсуждение терминологии не было. Инородцев и пра¬вославных сменила недифференцированная коллекция народов, на¬родностей, национальностей, наций и племен, причем никто толком не знал, насколько долговечными (а значит, территориально оправ¬данными) были различные группы. Глава кавказского отделения Ко¬миссии Н.Я.Марр, например, считал национальность слишком неус¬тойчивым и сложным понятием, чтобы его можно было втиснуть «в рамки примитивного территориального разграничения», но изо всех сил старался добраться до «этнической первобытности» и «действи¬тельного племенного состава» [66]. Самым распространенным «показателем племенного состава» был язык. Партийные идеологи провозглашали «образование на родном языке» стержнем своей национальной политики; наркомпросовские чиновники исходили из «лингвистического определения националь¬ной культуры» [67]; а этнографы привычно считали язык наиболее надежным (хотя и не универсальным) индикатором этнической при¬надлежности. Так, Е.Ф.Карский, автор «Этнографической карты Бе¬лорусского племени», использовал «материнский язык» в качестве «исключительного признака» этнического разграничения и заключил, не без логической шероховатости, что белорусскоязычные литовцы должны считаться белорусами [68]. Из тех же лингвистических сооб¬ражений среднеазиатские сарты были ликвидированы как народность, различные памирские группы стали таджиками, а термин «узбек» был радикально переосмыслен на предмет включения в него всех тюркоя-зычных жителей Самарканда, Ташкента и Бухары [69]. Однако одно¬го языка явно не хватало, и в перепись 1926 года вошли две неравные категории «язык» и «национальность», из сопоставления которых сле¬довало, что большое количество людей не говорило на своем «род¬ном языке». Этнографы считали таких людей «денационализованны-ми» [70], а партийные функционеры и местные интеллигенты - не вполне легитимными; предполагалось, что русскоязычные украинцы и ук-раиноязычные молдаване должны будут выучить свой «материнский язык» независимо от того, говорили ли на нем их матери. Что делало «денационализованного» национала националом? Чаще всего речь шла о различных сочетаниях «материальной культу¬ры», «обычаев» и «традиций», вкупе именуемых «культурой». Так, в местах, где «русские» и «белорусские» диалекты сливаются друг с дру¬гом, Карский различал людей по одежде и архитектуре жилищ [71]. Со своей стороны, Марр отнес ираноязычных осетин и талышей к се¬верным кавказцам («яфетидам») на основании их «подлинной народ¬ной религии», «народного быта» и «народно-психологической тяги к Кавказу» [72]. Иногда религия, понимаемая как культура, перевеши¬вала язык и становилась решающим этническим индикатором, как в случае с кряшенами (татароязычными христианами, получившими свой собственный «отдел») и аджарцами (грузиноязычными мусуль¬манами, получившими целую республику) [73]. Культуры, религии и языки могли быть усилены топографией (кавказские горцы и обита¬тели долин) и хронологией (на Кавказе - в отличие от Сибири - оппо¬зиция «коренной - некоренной» не обязательно совпадала с оппози¬цией «передовой - отсталый» [74]). Физический («расовый», «сомати¬ческий») тип не использовался в качестве независимого критерия, но иногда (особенно в Сибири) упоминался в качестве вспомогательно¬го [75]. И наконец, ни один из этих признаков не работал в случае степных кочевников, чье «племенное чувство» и «национальное само¬сознание» были настолько интенсивными, что применение «объектив¬ных» индикаторов оказалось делом безнадежным. Языковые, куль¬турные и религиозные различия между некоторыми группами каза¬хов, киргизов и туркмен могли выглядеть незначительными, но их родовые генеалогии отличались такой стройностью и играли такую социальную роль, что у большинства этнографов не оставалось вы¬бора [76]. Понятно, что границы новых этнических образований не всегда соответствовали предложениям ученых. Казахские власти требовали Ташкент, узбекские власти хотели автономии для Ошской области, а московский ЦК формировал одну комиссию за другой. «Впоследствии киргизы [казахи] отказались от претензий на Ташкент, но с тем боль¬шей настоятельностью они требовали включения в состав Казахстана трех волостей Ташкентского уезда - Зенгитианской, Булатовской и Ниазбекской. Если бы это требование было полностью удовлетворе¬но, то головные сооружения каналов Боз-су и Салара, питающих Таш¬кент, оказались бы на территории киргизов в то время как нижние течения этих каналов проходили бы по территории узбеков, и в част¬ности в Ташкенте. Киргизский вариант привел бы также к тому, что . Среднеазиатская железная дорога в 17 верстах южнее Ташкента - у станции Каунгинской (Кауфманской) - была бы перерезана киргизс¬ким клином» [77]. Такого рода стратегические соображения, а также более привыч¬ные политические и экономические приоритеты на разных админист¬ративных уровнях не могли не отразиться на форме новых террито¬риальных единиц, но нет никакого сомнения в том, что главным кри¬терием была этничность. «Национальность» имела разные значения в разных регионах, но границы большинства регионов должны были. по возможности, быть «национальными» - и в самом деле, они были поразительно похожи на линии, прочерченные этнографами на кар¬тах Комиссии по изучению племенного состава. Большевистское ру¬ководство в Москве считало подобную этнизацию государства не ме¬тодом разделения и властвования, а уступкой национальным претен¬зиям и культурной отсталости, постоянно повторяя вслед за Лениным и Сталиным, что чем аккуратнее «национальное размежевание», тем прямее дорога к интернационализму. Непосредственным результатом этой политики было появление эклектичной и быстро растущей коллекции этнических матрешек. Все нерусские народы были «националами», имевшими право на собствен¬ные территориальные единицы, а все этнические группы, жившие на «чужих» территориях, были «национальными меньшинствами», имев¬шими право на собственные территориальные единицы. К 1928 году республики могли включать в себя национальные округа, нацио¬нальные районы, национальные советы, туземные советы, тузрики (туземные районные исполнительные комитеты), аульные советы, ро¬довые советы, кочевые советы и лагеркомы [78]. Надежно огражден¬ные границами, советские национальности принялись развивать и изобретать свои автономные культуры. Залогом успеха считалось как можно более широкое использование родного языка как «фактора социальной дисциплины», «социального объединителя наций» и «ос¬новного условия успешного экономического и культурного развития» [79]. Будучи в одно и то же время главной причиной создания автоно¬мии и основным средством превращения ее в «подлинно нацио¬нальную», «родной язык» обозначал официальный язык данной рес¬публики (почти всегда обозначенный в ее названии [80]), официаль¬ный язык данного меньшинства и материнский язык отдельно взято¬го гражданина. Быстрое размножение территориальных единиц пред¬полагало, что со временем языки большинства граждан станут официальными, даже если это означало государственно поощряемое трехъязычие (в 1926 году в Абхазии было 43 армянских школы, 41 греческая, 27 русских, 2 эстонских и 2 немецких [81]). Иначе говоря, все 192 языка, выявленные в двадцатые годы, должны были рано или поздно стать официальными. Чтобы стать официальным, язык должен был быть «модернизо¬ван», а это предполагало создание или дальнейшую кодификацию литературного стандарта, основанного на «живом народном языке», графически воплощенного с помощью «рационального фонетическо¬го алфавита» (все арабские и некоторые кириллические письменнос¬ти были заменены на латинскую), и «очищенного от чужеземного бал¬ласта» [82]. Чистка (политика радикального лингвистического пуриз¬ма) была необходима, потому что если национальности по определе¬нию различны по культуре, и если язык является «важнейшим призна¬ком, отличающим одну национальность от другой», то языки долж¬ны как можно больше отличаться друг от друга [83]. И вот местные интеллигенты, поощряемые центром (или, если таковых не имелось, столичные ученые, болеющие за «свои народы»), всерьез взялись за построение лингвистических оград. Законодатели литературного уз¬бекского и литературного татарского языков объявили войну «ара¬бизмам и фарсизмам», кодификаторы украинского и белорусского стандарта боролись с «русизмами», а защитники безэлитных «малых народов» освобождали чукотский язык от английских заимствований [84]. Два первых тезиса (из пяти), принятых татарскими писателями и журналистами, выглядели следующим образом: «I. Основной материал татарского литературного языка должен состоять из элементов родного языка. При наличности в татарском языке соответствующего слова, оно ни в коем случае не может быть заменено иностранным эквивалентом. II. В случае отсутствия какого-нибудь понятия на татарском язы¬ке, оно, по возможности, заменяется: а) при помощи составления из существующих в нашем языке осно¬ваний (корней) новых искусственных слов; б) при помощи заимствования слова, передающего данное поня¬тие, из числа древнетурецких, вышедших из употребления слов, или же из словаря других родственных татарам турецких племен, прожи¬вающих на территории России, с условием, что они будут приняты и легко усвояемы» [85]. Должным образом кодифицированные и, по возможности, изоли¬рованные друг от друга (не в последнюю очередь при помощи слова¬рей [86]), различные официальные языки могли использоваться для обслуживания «трудящихся националов». К 1928 году книги издава¬лись на 66 языках (по сравнению с 40 в 1913 году), а газеты - на 47 (всего 205 нерусских наименований [87]). Сколько человек их читало. не имело принципиального значения: как и в других советских кампа¬ниях, предложение должно было создать спрос (при необходимости насильно). Гораздо более смелым было требование, чтобы для всех официальных функций, включая народное образование, использовался родной язык (т.е. язык одноименной республики и языки местных об¬щин) [88]. Это было необходимо, так как Ленин и Сталин считали, что это необходимо; так как это было единственным способом пре¬одолеть национальное недоверие; так как «речевые реакции на род¬ном языке протекают быстрее, чем на ином» [89]; так как социалисти¬ческое содержание доступно националам только в национальной фор¬ме; так как развитые нации состоят из трудящихся, чей родной язык равен официальному языку одноименной национальной единицы; и так как внедрение жестких литературных стандартов выявило боль¬шое количество людей, которые говорили на неправильных языках или на родных языках неправильно [90]. К 1927 году 93,7% украинс¬ких и 90,2% белорусских учеников начальных школ обучались на «род¬ном» языке (то есть на языке, соответствовавшем названию их «наци¬ональности») [91]. Средние и высшие школы отдавали, но никто не подвергал сомнению принцип полного совпадения этнической и язы¬ковой идентичности. Теоретически еврейский школьник из местечка должен был обучаться на идиш, даже если его родители предпочита¬ли украинский, а кубанский ребенок должен был идти в украинскую школу, если, по мнению ученых и администраторов, речь его родите¬лей являлась диалектом украинского, а не русского языка (и не осо¬бым кубанским языком, поскольку в таком случае понадобились бы особые грамматики, учебники, школы и территории) [92]. Как сказал один чиновник, «мы не можем принимать во внимание желания роди¬телей. Мы должны учить ребенка на том языке, на котором он разго¬варивает у себя дома» [93]. Во многих районах СССР эта задача была явно невыполнимой, но конечная цель (полная этнолингвистическая последовательность при социализме как ключ к полной этнолингвис¬тической прозрачности при коммунизме) оставалась неизменной. Выдвижение национальных языков сопровождалось выдвижени¬ем их носителей. Согласно официальной политике «коренизации». руководство всеми этническими группами на всех уровнях - от союз¬ных республик до родовых советов - должно было осуществляться представителями соответствующих национальностей. Это предпола¬гало преимущественный набор «националов» в партийные, советские, судебные, профсоюзные и образовательные учреждения, а также пре¬имущественную пролетаризацию сельского населения нерусских на¬циональностей [94]. Конкретные цели оставались неясными. С одной стороны, процентная доля данной национальности на всех престиж¬ных должностях должна была соответствовать процентной доле дан¬ной национальности по отношению к общему населению, что на прак¬тике относилось ко всем должностям, за исключением традиционных сельских (то есть как раз тех, которые, по мнению этнографов, и дела¬ли большинство национальностей национальными) [95]. С другой сто¬роны, не все территории были равны или равным образом самодоста¬точны, с явным преобладанием «республиканской» идентичности над всеми остальными. Большинство кампаний по коренизации исходи¬ли из того, что республиканские (нерусские) национальности по опре¬делению являются коренными, так что если доля армянских должнос¬тных лиц превышала долю армян в общем населении «их» республи¬ки, никто не жаловался на нарушение ленинской национальной поли¬тики (курды контролировали свои сельсоветы; их пропорциональное представительство на республиканском уровне не являлось очевид¬ным приоритетом) [96]. Ни одна из союзных республик не могла со¬перничать с Арменией, но большинство старалось изо всех сил (Гру¬зия - особенно успешно). Национальность была ценностью; нацио¬нальных единиц ценнее республики не существовало. Хотя административная иерархия вступала в противоречие с прин¬ципом национального равенства, идея формальной этнической табе¬ли о рангах была чужда национальной политике 20-х годов. Сталин¬ские различия между нацией и национальностью мало кого интересо¬вали (меньше всех самого Сталина). Диктатура пролетариата состоя¬ла из бесчисленных национальных групп (языков, культур, учрежде¬ний), наделенных бесчисленными национальными, т.е. «неосновны¬ми», правами (на развитие своих языков, культур, учреждений). На¬циональное разнообразие и национальное своеобразие являлись не только парадоксальными предпосылками будущего единства, но и самостоятельной ценностью. Символическое изображение СССР на Сельскохозяйственной выставке 1923 года включало в себя, среди прочего, «голубые купола павильона среднеазиатских республик (Тур¬кестана, Бухары, Хорезма), огромного павильона, построенного в стиле величественных старинных мечетей Самарканда. Рядом подни¬маются белые минареты Азербайджана, цветная вышка Армении, пирамидальная, ярко-восточная постройка Киргизии, тяжкий, замк¬нутый в решетку дом Татарии, дальше пестрая китайщина дальнего Востока, а за ней юрты и чумы Башкирии, Монгол-Бурятии, Калмыкии, Ойратии, Якутии, хакасов, остяков и самоедов, и все они замы¬каются искусственно созданными горами и саклями Дагестана, Горс¬кой республики и Чечни... Всюду и везде выставлены свои знамена, надписи на своем языке, карты своих пространств и границ, диаграм¬мы своих богатств. Национальность, индивидуальность, своеобраз¬ность везде и всюду ярко подчеркнута» [97]. Если СССР был коммунальной квартирой, то каждой националь¬ной семье полагалась отдельная комната. «Но к этой общей "советс¬кой квартире", - напоминал Варейкис, - мы пришли через свободное национальное самоопределение, ибо только благодаря этому, всякая, вчера угнетенная нация освобождается от недоверия, которое она впол¬не законно питала к большим нациям» [98]. Понятно, что не всякое недоверие было законным. Отказ признать Москву «цитаделью международного революционного движения и ленинизма» [99] (а следовательно, единственным центром демократи¬ческого централизма) являлся националистическим уклоном, в чем на личном опыте убедились, среди прочих, М.Х.Султан-Галиев и Шумс-кий. Этнические права лежали в сфере культурной «формы», а не по¬литического и экономического «содержания», но в конечном счете всякая форма определялась содержанием, а определение границы между тем и другим было прерогативой партии. Однако само наличие такой границы считалось обязательным, хотя и временным, а доля формы оставалась значительной, хотя и «неосновной». Даже ругая Миколу Хвылевого за попытку «бежать от Москвы», Сталин подтвер¬дил свою поддержку всемерного развития украинской культуры и повторил свое предсказание 1923 года, что «состав украинского про¬летариата будет украинизироваться, так же как состав пролетариата, скажем, в Латвии и Венгрии, имевший одно время немецкий характер, стал потом латышизироваться и мадьяризироваться» [100]. А что же русские? В центре советской квартиры было огромное аморфное пространство, не вполне похожее на комнату, не украшен¬ное национальными атрибутами, не обозначенное как собственность хозяев и населенное миллионами суровых, но тактичных пролетари¬ев. Русские могли быть полноправными национальными меньшинства¬ми на землях, приписанных другим национальностям, но в самой Рос¬сии у них не было национальных прав и национальных привилегий (потому что они злоупотребляли ими при старом режиме). Война про¬тив русских изб и русских церквей была главным делом партии боль¬шевиков и главной причиной их заботы о юртах, чумах и минаретах. Этнические квоты в национальных регионах являлись зеркальным отражением классовых квот в России. Русский мог получить предпочтение как пролетарий; нерусский получал предпочтение как нерусский. «Удмурт» и «узбек» были значимыми понятиями, потому что они за¬мещали класс; «русский» был пустой категорией, если он не обозна¬чал источник великодержавного шовинизма (в смысле чиновного «комчванства», а не чрезмерного национального самоутверждения) или историю империалистического угнетения (в смысле российской «тюрьмы народов»). В марте 1923 года Л.Д.Троцкий так сформули¬ровал ленинский принцип: «Одно дело - взаимоотношения великорус¬ского пролетариата и великорусского крестьянства. Здесь вопрос сто¬ит в своем чисто классовом содержании. Это обнажает и упрощает задачу, облегчая тем самым ее разрешение. Другое дело - взаимоотно¬шения великорусского пролетариата, играющего первую скрипку в нашем союзном государстве, и азербайджанского, туркменского, гру¬зинского и украинского крестьянства» [101]. Русские были не единственной «ненацией» Советского Союза. Со¬ветские тоже не были нацией (квартира равнялась сумме комнат). Это тем более замечательно, что после марта 1925 года граждане СССР строили социализм «в одной, отдельно взятой стране» - стране с цен¬трализованным государством, командной экономикой, определенной территорией и монолитной партией. Кое-кто (из великодержавных шовинистов) отождествлял эту страну с Россией [102], но с точки зре¬ния генеральной линии партии у СССР не было национальной иден¬тичности, национальной культуры и официального языка. Советский Союз, как и Россия, представлял собой чистое социалистическое со¬держание, лишенное национальной формы. Но если совершенство социалистического содержания не подлежало сомнению, то у кампании поощрения национальных форм были свои (обычно не очень красноречивые) критики. Так, хотя никто из делега¬тов XII съезда не выступил против политики коренизации, самыми шумными аплодисментами были встречены немногочисленные напад¬ки на «местный национализм», а не обещания крестового похода про¬тив великодержавного шовинизма [103]. Тем временем в Татарской республике великодержавный шовинизм выражался в жалобах на то, «что "вся власть теперь дескать в руках татар"; что "русским теперь живется плохо"; что "русских угнетают"; что "русских сгоняют со служ¬бы, не принимают на работу, не принимают учиться в вузы"; "что не¬обходимо поскорей уезжать всем русским из пределов Татарии" и т.д.» [104]. В Поволжье, Сибири и Средней Азии «некоренные» переселен¬цы, учителя и чиновники отказывались учить языки, которые они счи¬тали бесполезными, принимать на работу «националов», которых они считали некомпетентными, обучать детей, которых они называли дикарями, и тратить ценные ресурсы на осуществление мер, которые казались им несправедливыми [105]. Украинские крестьяне не выра¬жали энтузиазма по поводу прибытия еврейских сельскохозяйствен¬ных колонистов, а еврейским государственным служащим не очень нравилась украинизация [106]. Даже объекты специальной заботы не всегда ценили ленинскую национальную политику. «Политически незрелых» родителей, учителей и учеников, высказывавших «ненор¬мальное отношение» к обучению на родном языке, приходилось си¬лой тащить по пути идишизации и белорусификации (по техническим причинам путь этот редко простирался за пределы средней школы, а потому казался образовательным тупиком) [107]. «Отсталые» бело¬русские переселенцы в Сибири предпочитали русский в качестве язы¬ка обучения, а «чрезвычайно отсталые» представители коренных на¬родов Сибири доказывали, что если в тундре и нужна грамотность, то в первую очередь для того, чтобы истолковывать русские обычаи и пожелания [108]. Пока продолжался нэп, аргументы эти считались неосновательны¬ми, поскольку правильным способом преодоления отсталости было бурное и бескомпромиссное национальное строительство, то есть, со¬гласно официальной идеологии, еще большая отсталость. Но в 1928 году нэп кончился, а вместе с ним иссякла терпимость по отношению ко всем пережиткам прошлого. «Революционеры сверху» восстанови¬ли первоначальное большевистское отождествление чуждости с отста¬лостью и поклялись ликвидировать их в течение десяти лет. Коллек¬тивизация должна была положить конец идиотизму деревенской жиз¬ни, индустриализация неизбежно вела к промышленному прогрессу, а культурная революция отвечала за ликвидацию неграмотности (а следовательно, всякого уклонизма). Согласно апостолам Великого перелома, социализм в «одной, отдельно взятой стране» означал пол¬ное совпадение грани «свой - чужой» с границей Советского Союза: все внутренние различия бесследно исчезнут, школы сольются с про¬изводством, писатели с читателями, город с деревней и дух с телом. Но в какой степени все это относилось к национальностям? Значи¬ло ли это, что национальные территории будут ликвидированы как устаревшая уступка отсталости? Что нации будут уничтожены, как нэпманы, или коллективизированы, как крестьяне? Некоторые пола¬гали, что значило. Подобно тому как юристы предвкушали отмира¬ние законности, а учителя предсказывали близкий конец формально¬го образования, лингвисты и этнографы ожидали - и нередко желали - слияния и в дальнейшем полного исчезновения языковых и этничес¬ких групп [109]. Согласно официально марксистской, а потому обязательной к употреблению «яфетической теории» Н.Я.Марра, язык яв¬ляется частью социальной надстройки и отражает циклические пре¬образования базиса. Языковые семьи суть пережитки различных ста¬дий эволюции, приговоренные процессом глобальной «глоттогонии» к полному слиянию при коммунизме [НО]. Аналогичным образом, носители этих языков («национальности») представляли собой исто¬рически «преходящие» группы, которые возникали и исчезали вместе с общественно-экономическими формациями [111]: «Национальная, культура... в своем дальнейшем развитии, освобождаясь от буржуаз¬ной части своей, сольется в единую общечеловеческую культуру... Нация есть историческая категория, преходящая, не являющаяся чем-то изначальным, вечным, и процесс развития нации повторяет в сущ¬ности историю развития общественных форм» [112]. А тем временем задача ускоренного изучения марксизма-ленинизма и «овладения тех¬никой» требовала отмены «нелепой» практики языковой корениза-ции «ассимилированных» групп и максимально широкого использо¬вания русского языка [113]. Не тут-то было. Марристы, а позже партийные руководители дей¬ствительно напали на языковой пуризм [114], но судьба его была ре¬шена лишь в 1933-1934 гг., а принцип этнокультурной автономии так и остался неприкосновенным. Как заявил Сталин на XVI съезде в июле 1930 года, «теория слияния всех наций, скажем, СССР в одну общую великорусскую нацию с одним общим великорусский языком есть тео¬рия национал-шовинистская, теория антиленинская, противоречащая основному положению ленинизма, состоящему в том, что нацио¬нальные различия не могут исчезнуть в ближайший период, что они должны остаться еще надолго даже после победы пролетарской рево¬люции в мировом масштабе» [115]. Итак, пока существуют «национальные различия, язык, культура, быт и т.д.». будут существовать и экстерриториальные единицы [116].' Великий перелом в национальной политике заключался в резкой эс¬калации национального строительства. Энтузиасты русского языка раскаялись в своих ошибках. Советская жизнь должна была быть «на¬ционализирована» как можно сильнее и как можно быстрее [117]. Поскольку не было в мире крепостей, которых большевики не взя¬ли бы. плана, который они бы не перевыполнили, и сказки, которую они бы не сделали былью, то мог ли устоять перед ними узбекский язык, не говоря уже о «600-700 обиходных словах», достаточных для общения с ненцами [118]? 1 марта 1928 года Средазбюро ЦК ВКП (б), ЦК Коммунистической партии Узбекистана и ЦИК Узбекистана при¬няли решение о завершении «узбекизации» к 1 сентября 1930 года [119]. 28 декабря 1929 года правительство Узбекистана обязало всех сотруд¬ников Центрального Комитета, Верховного суда и комиссариатов труда, просвещения, юстиции и социального обеспечения выучить узбекский язык в течение двух месяцев (другим комиссариатам было отпущено девять месяцев, а «всем остальным» - год) [120]. 6 апреля 1931 года ЦИК Крымской автономной республики постановил, что доля коренного населения среди совслужащих должна вырасти к кон¬цу года с 29 до 50% [121]. А 31 августа 1929 года жители Одессы обна¬ружили, что их ежедневная газета «Известия» превратилась в украи-ноязычную «Чорноморьску комуну» [122]. Однако полная украинизация и казахизация декларировались лишь в городах. Одним из самых примечательных аспектов сталинской ре¬волюции в национальной политике было резкое увеличение государ¬ственной поддержки культурной автономии «национальных мень¬шинств» (нетитульных национальностей). «Сущность коренизации не совпадает с такими понятиями, как украинизация, казахизация, тата-ризация и т.д.: они не покрывают полностью понятия коренизации, которое не может быть сведено к вопросам, имеющим отношение толь¬ко к коренизации народности данной республики или области» [123]. К 1932 году на Украине были русские, немецкие, польские, еврейские, молдавские, чеченские, болгарские, греческие, белорусские и албанс¬кие сельсоветы, а в Казахстане русские, украинские, «русско-казац¬кие», узбекские, уйгурские, немецкие, таджикские, дунганские, татар¬ские, чувашские, болгарские, молдавские и мордовские, не считая 140 «смешанных» [124J. Это был всесоюзный праздник этнической плодо¬витости, веселый национальный карнавал, организованный партией и, по всей видимости, поддержанный Сталиным в журнале «Проле¬тарская революция» [125]. Выяснилось, что чечены и ингуши - разные национальности (а не просто вайнахи), что мегрелы отличаются от грузин, карелы от финнов, понтийские греки от эллинских, а евреи и цыгане - от всех остальных (хотя и не очень сильно), и что поэтому все они срочно нуждаются в собственных литературных языках, издатель¬ствах и системах народного образования [126]. С 1928 по 1938 годы количество нерусских газет возросло с 205 наименований на 47 язы¬ках до 2 188 наименований на 66 языках [127]. Считалось скандалом, если северокавказцы украинского происхождения не имели собствен¬ных театров, библиотек и литературных организаций; если народы Дагестана имели тюркскую lingua franca (а не несколько десятков ли¬тературных языков); если культурные запросы трудящихся Донбасса удовлетворялись «только на русском, украинском и татарском язы¬ках» [128]. Большинство ответственных должностей и мест в учебных заведениях входили в сложную систему национальных квот, целью которой было полное совпадение демографии и служебного продви¬жения (задача головокружительной сложности, если учесть количе¬ство административных уровней, на которых можно вычислять де¬мографию и продвижение) [129]. Диктатура пролетариата была вави¬лонской башней, в которой все языки на всех этажах имели право на пропорциональное количество рабочих мест. Даже бригады ударни¬ков на стройках и фабриках должны были по мере возможности со¬здаваться по этническому принципу (знаменитая стахановка Паша Ангелина руководила «греческой бригадой») [130]. Великий перелом был не просто «сорвавшимся с цепи» нэпом. В национальной политике, как и в любой другой, он был последним и решительным боем против отсталости и угнетения, окончательным избавлением от всех социальных (и следовательно, всех без исключе¬ния) различий, безоглядным прыжком в царство остановившегося мгновения. Цели Великого перелома были осмыслены лишь в той сте¬пени, в какой их достижению мешали злодеи и простофили. После 1928 года реальные и воображаемые нерусские элиты не могли более ссы¬латься на общенациональные права и общенациональную отсталость. Коллективизация предполагала наличие классов, а это означало, что все без исключения национальности должны были выявить своих соб¬ственных эксплуататоров, еретиков и антисоветских заговорщиков [131] (в случае отсутствия классов в дело шли пол и поколение [132]). Жизнь состояла из «фронтов», а фронты - в том числе и национальный - разде¬ляли воюющие классы. «Если по линии русской национальности с са¬мых первых дней Октября очень ярко сказалась внутренняя классовая борьба, то мне кажется, что среди целого ряда национальностей внут¬ренняя классовая борьба только сейчас становится со всей остротой, она становится острее, чем когда бы то ни было» [133]. Порой классо¬вые коррективы к этническому принципу грозили вытеснить сам прин¬цип - как в случае видного партийного идеолога по национальному вопросу, который заявил, что «при острых классовых столкновениях обнаруживается классовая сущность многих национальных особен¬ностей» [134], или молодого этнографа-коллективизатора, который заключил, что «вся система, с которой приходится сталкиваться при проведении в тундре какой бы то ни было работы, которая на повер¬хностного наблюдателя производит впечатление национальной само¬бытности .... оказывается лишь системой идеологической охраны круп¬ной собственности» [135]. Однако не все виды национальной самобытности растворялись в классовом анализе. Риторика национального своеобразия и практика этнических квот остались обязательными, и большую часть мест¬ных руководителей, «вычищенных» во время первой пятилетки, сме¬нили социально более близкие представители тех же национальностей [136]. Что действительно уменьшилось, так это пространство, отво¬дившееся «национальной форме». Национальная идентичность вре¬мен Великого перелома равнялась национальной идентичности вре¬мен нэпа минус «отсталость», которую представляли и защищали эк¬сплуататорские классы. Членов так называемого Союза «вызволения» Украины обвинили в национализме не потому, что они отстаивали отдельную идентичность, административную автономию и этнолин¬гвистические права Украины - такова была официальная политика партии. Их обвинили в национализме потому, что их Украина - со¬гласно обвинителям - была крестьянской утопией из далекого, но не затерянного прошлого, а не городской утопией из недалекого, но эт¬нически раздробленного будущего. «Их душе оставалась милой ста¬рая Украина, вся в хуторах и помещичьих усадьбах, страна по пре¬имуществу аграрная, с прочной основой для частной земельной соб¬ственности... Они враждебно относились к индустриализации Украи¬ны, к советской пятилетке, преобразующей эту республику и ставящей ее на самостоятельную крупнопромышленную основу. Они глумились над Днепрогэсом и советской украинизацией. Они не доверяли ее ис¬кренности и глубине. Они были убеждены, что без них, без старой ин¬теллигенции никакая настоящая украинизация невозможна, и всего больше боялись они, чтобы не была вырвана из их рук прежняя моно¬полия на культуру, литературу, науку, искусство, театр» [137]. Дальнейшее существование этнических общин и законность их притязаний на культурное, территориальное и политическое своеоб¬разие (которые Сталин считал принципом национальных прав и ко¬торые я назвал национализмом) не были поставлены под сомнение. «Буржуазный национализм» заключался в попытках «буржуазной интеллигенции» увести свой народ в сторону от генеральной линии партии - подобно тому, как вредительство состояло в попытках «бур¬жуазных специалистов» пустить под откос советскую экономику. Быть буржуазным националистом значило саботировать национальное строительство, а не участвовать в нем. В 1931 году «социалистическое наступление» замедлилось, а в 1934 году оно почти совсем остановилось за отсутствием противника. Обраща¬ясь к «съезду победителей», Сталин заявил, что Советский Союз «сбро¬сил с себя обличье отсталости и средневековья» и превратился в инду¬стриальное общество на прочном социалистическом фундаменте [138]. С точки зрения официальной эсхатологии, время было побеждено, и будущее стало настоящим. (1 Comment |Comment on this)
4:53 pm	Юрий Слезкин. СССР как коммунальная квартира Статья висела по адресу http://narratives.valuehost.ru/articles/hystory/52 К сожалению, почему-то без конца и примечаний. Ввиду важности текста копирую. Юрий Слезкин СССР КАК КОММУНАЛЬНАЯ КВАРТИРА, ИЛИ КАКИМ ОБРДЗОМ СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЕ ГОСУДАРСТВО ПООЩРЯЛО ЭТНИЧЕСКУЮ ОБОСОБЛЕННОСТЬ Американская русистика: Вехи историографии последних лет. Советский период: Антология / Сост. М.Дэвид-Фокс. Самара: Изд-во «Самарский уни¬верситет». 2001.376 с. Перевод с анг.  Yuri Slezkine, «The USSR as a Communal Apartment, or How a Socialist State Promoted Ethnic Particularism». Slavic Review 53 (Summer 1994): 414-452. Советская национальная политика формулировалась и осуществлялась националистами. Ленинский тезис о реальноcти наций и «национальных прав» был одним из самых долговечных в его карьере; ленинская теория благотворного национализма легла в основу Союза ССР; а ленинская политика «национального строительства» обернулась необыкновенно успешной государственной кампанией по риторическому слиянию языка, «культу¬ры», территории и «коренизованной» бюрократии. Ленинская гвардия рьяно равнялась на вождя (Н.И.Бухарин, к примеру, окончатель¬но перешел от космополитизма к нерусскому национализму в 1923 году), но подлинным «отцом народов» (хотя и не всех народов и не на все времена) стал И.В.Сталин. «Великий перелом» 1928-1932 гг. обернулся самым экстравагантным прославлением этнического плюрализма из всех, что когда-либо финансировались государством. «Великое отступ¬ление» середины 1930-х гг. сузило круг «цветущих национальностей», но призвало к более интенсивному культивированию тех из них, которые обильно плодоносили. И наконец, за Великой Отечественной войной последовало официальное разъяснение, что класс вторичен по отношению к национальности, и что поддержка национализма как такового (а не только русского национализма и «национально-осво¬бодительного движения») является священным принципом марксиз¬ма-ленинизма. Если такое изложение событий звучит странно, так это потому, что большинство летописцев советской национальной политики раз¬деляли веру Ленина и Сталина в особые национальные права; хвали¬ли их за энергичное продвижение национальных кадров и нацио¬нальных культур; бранили за нарушение их собственного (не говоря уж о вильсоновском) принципа права наций на самоопределение и исходили из того, что «буржуазный национализм», с которым воева¬ли большевики, действительно равен культу культурной и политичес¬кой автономии, который «буржуазные ученые» называли национализ¬мом. Нерусский национализм казался таким естественным, а русская версия марксистского универсализма - такой русской и такой универ¬сальной, что многие ученые не замечали хронической этнофилии со¬ветской власти, воспринимали ее как должное или объясняли ее как следствие лживости, слабости или глупости режима. Данное эссе является попыткой признать серьезность борьбы боль¬шевиков за этническую обособленность [I]. Последовательные про¬тивники прав личности, они решительно и вполне сознательно отста¬ивали коллективные права, не всегда совпадавшие с правами проле¬тариата. «Первое в истории государство рабочих и крестьян» стало первым в истории государством, которое узаконило этнотерритори-альный федерализм, классифицировало всех граждан в соответствии с их биологической национальностью и формально предписало поли¬тику правительственного предпочтения по этническому признаку [2]. Как писал И.Варейкис в 1924 году, СССР - это коммунальная кварти¬ра, в которой «национальные государственные единицы, отдельные республики и автономные области» представляют собой «отдельные комнаты» [З]. Замечательно, что коммунист-квартировладелец чест¬но укреплял большинство перегородок и не уставал славить обособ¬ленность наряду с коммунальностью [4]. «Нация, - писал Сталин в своем первом научном труде, - есть исто¬рически сложившаяся устойчивая общность людей, возникшая на базе общности языка, территории, экономической жизни и психического склада, проявляющегося в общности культуры» [5]. Накануне первой мировой войны это определение было не особенно спорным среди социалистов. Существовали разные мнения о происхождении наций, будущем национализма, характере докапиталистических националь¬ностей, исторической судьбе национальных государств и сравнитель¬ных достоинствах «характерных признаков» наций, но все молчали¬во исходили из того, что человечество состоит из более или менее ста¬бильных Schprachnationen, спаянных общим прошлым [б]. Язык и ис¬тория (она же Schicksalgemeinschaft - и причина, и следствие языково¬го единства) так или иначе присутствовали во всех разговорах об эт¬нической общности, но и другие, менее очевидные части сталинской формулировки никому не казались эксцентричными. Отто Бауэр, ко¬торый попытался отделить национальность от территории, исходил из того, что «общность судьбы» - это судьба физического сообщества. Роза Люксембург, которая утверждала, что «принцип национально¬сти» противоречит логике капитализма, считала крупные, «хищные» национальные государства главными инструментами экономическо¬го роста. А Ленин, который отвергал идею «национальной культу¬ры», без видимого смущения говорил об особом характере, интересах и ответственности «грузин», «украинцев» и «великороссов». Нации были вредоносными и недолговечными, но они были, и с ними прихо¬дилось считаться. А это, с точки зрения Ленина и Сталина, означало, что у наций есть права. «Нация может устроиться по своему желанию. Она имеет право устроить свою жизнь на началах автономии. Она имеет право вступить с другими нациями в федеративные отношения. Она имеет право совершенно отделиться. Нация суверенна, и все нации равно¬правны» [7]. Не все нации были равного размера: существовали ма¬лые нации и большие (а значит, «великодержавные») нации. Не все нации были равны по степени своего развития: существовали «отста¬лые» нации (очевидный оксюморон в сталинской терминологии) и «цивилизованные». Не все нации имели одну и ту же экономическую (а значит, классовую и моральную) сущность: некоторые из них были «угнетателями», а некоторые - «угнетенными» [8]. Но все нации - да и все «народности» независимо от степени их «отсталости» - были рав¬ны, потому что они были равным образом суверенны. Вопрос о том, какой класс и при каких обстоятельствах мог потре¬бовать национального самоопределения, был предметом жарких и, в конечном счете, бессмысленных споров: тем более жарких и бессмыс¬ленных, что большинство народов Российской Империи не очень дале¬ко продвинулись по пути капиталистического развития и, таким обра¬зом, не были нациями в марксистском понимании этого слова [9]. Столь же бескомпромиссной и безрезультатной была борьба Ленина за политическое значение «национального самоопределения» и его пред¬смертная распря со Сталиным из-за формы советской федерации. В конечном счете, гораздо более «исторической» оказалась совместная борьба Ленина и Сталина за строго территориальное понимание ав¬тономии, которую они вели против Бунда и Бауэра и которая кончи¬лась после 1917 года победой обеих сторон (советский федерализм сочетал национальный принцип с территориальным и, по крайней мере в первые двадцать лет, гарантировал культурные права различным диаспорическим остаткам). Наиболее примечательной особенностью этой войны было утверждение, редко оспаривавшееся и до и после 1917 года, что все территориальные границы могут быть описаны как либо «средневековые», либо «современные», причем современность понималась как демократия (границы «сообразно симпатиям населе¬ния»), а демократия неизбежно вела к «возможно большему единству национального состава населения» [10]. Границы социалистического государства будут «определяться демократически, то есть согласно воле и "симпатиям" населения», и какая-то часть этих симпатий будет этнического происхождения [II]. Если от этого расплодятся «нацио¬нальные меньшинства», то и их равные права будут гарантированы [12]. А если равноправие и экономическая целесообразность потребу¬ют создания бесчисленных «автономных национальных округов» «хотя бы самой небольшой величины», то такие районы будут созда¬ны и по возможности соединены «с соседними округами разных раз¬меров» [13]. Но зачем было создавать социалистические этнотерриториальные автономии, если почти все социалисты считали, что федерализм явля¬ется «мещанским идеалом», что «национальная культура» есть бур¬жуазная фикция, и что ассимиляция - это прогрессивный процесс вы¬теснения «подвижным пролетарием» «тупого», «медвежьи дикого» «заскорузлого» крестьянина, «приросшего к своей куче навоза» и по¬читаемого по этой самой причине злокозненными любителями наци¬ональной культуры [14]? Во-первых, потому что ленинский социализм не рос на деревьях. Чтобы вызвать его к жизни, ленинские социалис¬ты должны были «проповедовать на всех языках, "приноровляясь" ко всем местным и национальным особенностям» [15]. Им требовались национальные языки, национальные предметы и национальные учи¬теля («даже одному грузинскому ребенку»), чтобы «полемизировать с "родной" буржуазией, пропагандировать антиклерикальные или ан¬тибуржуазные идеи» и изгнать вирус национализма из незрелого про¬летария и из собственного сознания [16]. Подобное миссионерство сильно напоминало «систему Ильминского», сформулированную в Казани в дни ленинской юности [17]. «Только родной язык, - утверж¬дал Н.И.Ильминский, - может подлинно, а не поверхностно напра¬вить народ по пути христианства» [18]. Только родной язык, писал Сталин в 1913 году, может сделать возможным «полное развитие ду¬ховных дарований татарского или еврейского рабочего» [19]. Обе те¬ории обращения иноверцев рассматривали «родной язык» как вполне прозрачный проводник апостольского послания. В отличие от более «консервативных» миссионеров, которые считали культуру интеграль¬ным целым и настаивали на том, что для победы над «чужой верой» необходимо «вести борьбу... с чужой национальностью, с правами, привычками и всею обстановкою обыденной жизни инородцев» [20], казанские реформаторы и отцы-основатели советской национальной политики полагали, что между национальностью и верой нет ничего общего. По Ленину, в марксистских школах должны преподаваться одни и те же марксистские предметы независимо от языка-посредни¬ка [21]. Реальность национальной культуры заключалась в языке и кое-каких элементах «обыденной жизни»: национальность была формой. «Национальная форма» была приемлема, поскольку национального содержания в природе не существовало. Другой причиной терпимости Ленина и Сталина по отношению к национализму (т.е. вере в то, что этнические границы онтологически объективны, преимущественно территориальны, а значит, по праву политизированы [22]) было различие, которое они проводили между национализмом угнетателей и национализмом угнетенных. Первый, известный под именем «великодержавного шовинизма», был беспри¬чинно зловредным; второй был законным, хотя и временным. Пер¬вый был следствием случайного превосходства в росте; второй был реакцией против преследования и дискриминации. Первый мог быть ликвидирован после победы пролетариата посредством самодисцип¬лины и самоочищения; второй должен был быть излечен при помощи заботы и такта [23]. В этом смысле лозунги национального самоопре¬деления и экстерриториальной автономии были жестом раскаяния. Они ничего не стоили и чрезвычайно много значили, ибо относились к «форме». «Меньшинство недовольно не отсутствием [экстратерри¬ториального] национального союза, а отсутствием права родного язы¬ка. Дайте ему право пользоваться родным языком, - и недовольство пройдет» [24]. Чем большим количеством прав и возможностей рас¬полагает данное национальное меньшинство, тем больше «доверия» оно будет испытывать по отношению к пролетариату бывшей вели¬кодержавной нации. Подлинное равенство «формы» обнаружит историческую обусловленность национализма и базовое единство клас¬сового содержания. «Перестроив капитализм в социализм, - писал Ленин, - пролетари¬ат создает возможность полного устранения национального гнета; эта возможность превратится в действительность "только" - "толь¬ко!" - при полном проведении демократии во всех областях, вплоть до определения границ государства сообразно "симпатиям" населения. вплоть до полной свободы отделения. На этой базе, в свою очередь, разовьется практически абсолютное устранение малейших нацио¬нальных трений, малейшего национального недоверия, создается ус¬коренное сближение и слияние наций, которое завершится отмирани¬ем государства» [25]. «Практика» революции и гражданской войны никак не изменила этой программы. Первые декреты большевистского правительства называли победоносные массы «народами» и «нациями», наделяли их «правами» [26], провозглашали их равенство, гарантировали их суве¬ренитет посредством этнотерриториальной федерации и права на от¬деление, поощряли «свободное развитие национальных меньшинств и этнографических групп» и торжествено обещали уважать нацио¬нальные верования, обычаи и институты [27]. К концу войны потреб¬ность в местных союзниках и признание существующих (часто этни¬ческих) территориальных единиц способствовали утверждению этого принципа в деле создания юридически оформленных (и все более эт¬нических) советских республик, автономных республик, автономных областей и трудовых коммун. Некоторые автономии были автоном¬нее других, но «национальный» стандарт оставался нерушимым. «Многие из этих народов не имеют ничего общего между собою, раз¬ве только то, что раньше они были в пределах одной Российской Им¬перии, а теперь революция их совместно освободила, но никакой внут¬ренней связи между ними нет» [28]. Согласно ленинскому парадоксу. путь к полному единству содержания лежал через растущее разнооб¬разие формы. «Насаждая национальную культуру» и создавая нацио¬нальные территории, национальные школы, национальные языки и национальные кадры, большевики намеревались преодолеть нацио¬нальное недоверие и обратиться к национальной аудитории. «Мы идем вам на помощь при ваших условиях развить свой бурятский, вотский и т.п. язык и культуру, ибо таким путем вы скорее приобщитесь к об¬щечеловеческой культуре, к революции, к коммунизму» [29]. Многим коммунистам все это казалось странным. Разве нации не распадаются на классы? Разве интересы пролетариата не превыше интересов национальной (т.е. националистической) буржуазии? Разве пролетариям всех стран не пора соединяться? И разве трудящимся молодой советской республики не следует соединяться с особым рве¬нием? Весной 1918 года М.И.Лацис напал на «абсурд федерализма» и предупредил, что «плодить республики» для таких «неразвитых на¬родностей» как татары и белорусы является делом «более чем опас¬ным» [30]. Зимой 1919 года А.А.Иоффе предостерег против растущих национальных аппетитов и призвал «положить конец сепаратизму "буферных" республик» [31]. Весной 1919 года на VIII съезде партии Н.И.Бухарин и Г.Л.Пятаков объявили войну лозунгу национального самоопределения и вытекавшему из него главенству национального принципа над классовым [32]. Ответ Ленина был столь же страстным, сколь привычным. Во-пер¬вых, нации существуют «объективно». «Если мы скажем, что не при¬знаем никакой финляндской нации, а только трудящиеся массы, - это будет пустяковеннейшей вещью. Не признавать того, что есть - нельзя: оно само заставит себя признать» [33]. Во-вторых, бывшие угнетатели должны завоевать доверие бывших угнетенных: «Башкиры имеют не¬доверие к великороссам, потому что великороссы более культурны и использовали свою культурность, чтобы башкир грабить. Поэтому в этих глухих местах имя великоросса для башкир значит "угнетатель", "мошенник". Надо с этим считаться, надо с этим бороться. Но ведь это - длительная вещь. Ведь этого никаким декретом не устранишь. В этом мы должны быть более осторожны. Осторожность особенно нуж¬на со стороны такой нации, как великорусская, которая вызвала к себе во всех других нациях бешеную ненависть, и только теперь мы научи¬лись это исправлять, да и то плохо» [34]. «Отсталые» нации не достигли еще «дифференциации пролетари¬ата от буржуазных элементов», а потому продолжали находиться «все¬цело в подчинении своих мулл» [35]. Однако в силу их общего угне¬тенного положения, все они являлись пролетариями по отношению к более «культурным» нациям. При империализме как высшей и после¬дней стадии капитализма колониальные народы превратились во все¬мирный эквивалент западного рабочего класса. В условиях диктату¬ры (русского) пролетариата они будут объектом особой заботы до тех пор, пока экономические и психологические раны колониализма не будут залечены. А пока этого не произошло, нации будут равны классам. Ленин проиграл спор, но выиграл голосование, потому что, по словам М.П.Томского, среди делегатов не было «ни одного человека, который сказал бы, что самоопределение наций... является нормаль¬ным и желательным», но было достаточно много людей, которые считали это зло «неизбежным» [36]. Гонка за национальным статусом и этнотерриториальным признанием возобновилась с прежней силой. Кряшены нуждались в особой административной единице, потому что они отличались от татар платьем, алфавитом и словарным запасом [37]. Чуваши нуждались в особой административной единице, потому что они были бедны и не говорили по-русски [38]. Якутам полагалось собственное правительство, потому что они проживали компактно и были готовы к самоуправлению [39]. «Примитивным племенам», жив¬шим по соседству с якутами, полагалось собственное правительство, потому что они проживали рассеянно и не были готовы к самоуправ¬лению [40]. Эстонские переселенцы в Сибири имели литературную традицию и нуждались в особой бюрократии, которая снабжала бы их газетами [41]. Угроязычные аборигены Сибири не имели литера¬турной традиции и нуждались в «самостоятельном управлении», ко¬торое стремилось бы «влить в эту темную массу луч просвещения и культивировать их быт жизни» [42]. Местные интеллигенты, чинов¬ники Народного комиссариата по делам национальностей, «инород¬ческие конференции» и петроградские этнографы требовали админи¬стративной автономии, должностей и финансирования (для себя и сво¬их протеже). Получив автономию, они требовали новых должностей и нового финансирования. Финансирования не хватало, но должностей и областей станови¬лось все больше. Кроме этнических территорий с разветвленными бюрократиями и образованием на «родном языке», существовали на¬циональные единицы внутри национальных единиц, национальные секции в партийных ячейках, национальные отделы в местных Советах и национальные квоты в учебных заведениях. В 1921 году поляки по¬лучили 154 000 новых книг на родном языке, а полупризнанные кря-шены получили десять; Коммунистическая партия Азербайджана включала в себя иранскую, немецкую, греческую и еврейскую секции; в состав Народного комиссариата просвещения в Москве входило 14 национальных бюро; и 103 местные партийные организации в Совет¬ской России должны были вести делопроизводство по-эстонски [43]. Некоторые сомнения оставались. Один чиновник Наркомнаца ут¬верждал, что языковое самоутверждение не вполне подходит «для на¬циональностей молодых, отсталых и вкрапленных в море какой-ни¬будь широко развитой культуры». А следовательно, «стремление во что бы то ни стало консервировать и развивать свой родной язык до бесконечности, лишь бы получилась стройная, геометрически-завер-шенная система народного образования на одном языке, - безжизнен¬но и не считается со всей сложностью и многообразием социально-культурной организации современной эпохи» [44]. Другие считали, что так как смысл современной эпохи в первую очередь заключается в рационализации экономики, то этнические единицы должны уступить место научно выверенным экономическим образованиям, сформиро¬ванным на базе природного, промышленного и коммерческого един¬ства. Если военные округа могут игнорировать национальные грани¬цы, то почему народно-хозяйственные структуры должны поступать иначе [45]? Подобные аргументы были не просто отвергнуты. После 1922 года они стали идеологически некорректными. Ленинская страсть, сталин¬ская бюрократия, традиция партийных постановлений и интересы быстро «плодящихся» этнических институтов слились в «нацио¬нальный вопрос» с настолько очевидным ответом, что когда Х съезд партии формально подтвердил курс на политизацию национально¬сти, никто не назвал это неизбежным злом (не говоря уже о буржуаз¬ном национализме). Десятому съезду - и лично товарищу Сталину -удалось соединить ленинские темы национального угнетения и коло¬ниального освобождения, отождествить национальную проблему с проблемой отсталости и свести все вопросы и все ответы к стройной оппозиции: «великоросс - не великоросс». Великороссы представляли передовую, ранее господствовавшую нацию и нередко грешили этни¬ческим высокомерием и бестактностью в форме «великодержавного шовинизма». Все остальные являлись жертвами поощрявшихся цариз¬мом отсталости и «некультурности», а потому испытывали особые трудности в деле реализации революционных завоеваний и иногда поддавались соблазну «местного национализма» [46]. В сталинской формулировке «суть национального вопроса в Р.С.Ф.С.Р. состоит в том, чтобы уничтожить ту отсталость (хозяйственную, политическую, культурную) национальностей, которую они унаследовали от прошло¬го, чтобы дать возможность отсталым народам догнать центральную Россию и в государственном, и в культурном, и в хозяйственном от¬ношениях» [47]. Для достижения этой цели партия должна была по¬мочь им: «а) развить и укрепить у себя советскую государственность в формах, соответствующих национальному облику этих народов; б) поставить у себя действующие на народном языке суд, админист¬рацию, органы власти, составленные из людей местных, знающих быт и психологию местного населения; в) развить у себя прессу, школу, театр, клубное дело и вообще культурно-просветительные учрежде¬ния на родном языке» [48]. Российской Федерации полагалось иметь столько более или менее автономных национальных государств, сколько в ней национальностей (не наций!). Кочевникам возвращались казачьи земли, а «нацио¬нальным меньшинствам», вкрапленным в чужеродные этнические массивы, было гарантировано «свободное национальное развитие» (немыслимое без собственной территории) [49]. Причем для Сталина подобный триумф этничности был одновременно и движущей силой и неизбежным следствием прогресса. С одной стороны, «свободное национальное развитие» было обязательным условием победы над отсталостью. С другой стороны, «нельзя идти против истории. Ясно, что если в городах Украины до сих пор еще преобладают русские эле¬менты, то с течением времени эти города будут неизбежно украинизи¬рованы. Лет 40 тому назад Рига представляла собой немецкий город, но так как города растут за счет деревень, а деревня является храни¬тельницей национальности, то теперь Рига - чисто латышский город. Лет 50 тому назад все города Венгрии имели немецкий характер, те¬перь они мадьяризированы. То же самое будет с Белоруссией, в горо¬дах которой все еще преобладают не-белорусы» [50]. По мере того как это будет происходить, партия будет все активнее заниматься нацио¬нальным строительством, ибо «для коммунистической работы в го¬роде нужно будет близко подойти к новому пролетарию-белорусу на его родном языке» [51]. Сколь бы «диалектичной» ни была логика официальной полити¬ки, практическая ее реализация была достаточно последовательной и, к 1921 году, уже вполне устоялась. В каком-то смысле введение но¬вой экономической политики равнялось «снижению» всех остальных областей государственной активности до уровня давно уже нэпмани-зованного национального вопроса. Нэп представлял собой времен¬ное примирение с «отсталостью» в виде крестьян, торговцев, женщин и нерусских народностей. Существовали, среди прочего, специальные женотделы, еврейские секции и комитеты содействия народностям се¬верных окраин. Отсталость постоянно множилась, и каждый пережи¬ток требовал особого подхода, основанного на понимании «специфи¬ческих особенностей» и готовности к доброжелательной снисходитель¬ности. Конечной целью было упразднение всех видов отсталости (а следовательно, всех значимых различий), но достижение этой цели откладывалось на неопределенный срок. Попытки искусственно ус¬корить темпы были так же «опасны» и «утопичны», как и поведение тех «весьма развитых и сознательных» товарищей из Средней Азии, которые наивно недоумевали: «Что же это такое, в самом деле, без конца плодить и плодить отдельные автономии?» [52]. На что партия отвечала туманно, но твердо: потому что это необходимо - необходи¬мо для преодоления «экономической и культурной отсталости народов Средней Азии, различий их хозяйственного уклада, бытовых от¬личий, которые являются особенно важными в жизни наций, не дос¬тигших развития капитализма, различий языка» [53]. Пока продол¬жался переходный период, национальное строительство было делом похвальным. За одним исключением. Существовал один важный пережиток про¬шлого, который не обладал независимой ценностью и который сле¬довало терпеть без мягкости и использовать без удовольствия. Это был русский крестьянин. Нэповская «смычка» города с деревней по¬ходила на временный союз диктатуры пролетариата с другими отста¬лыми группами, но ее сущность определялась иначе. «Крестьянская стихия» была агрессивной, зловещей и заразной. Никто не исходил из того, что она диалектически отомрет в результате интенсивного раз¬вития, потому что упрямо «сонный» русский крестьянин был не спо¬собен к развитию как крестьянин (его отличие от других касалось не формы, а содержания). Отождествив национальность с уровнем раз¬вития и разделив население страны на русских и нерусских, Х съезд признал и узаконил это различие. Русская национальность была раз¬витой, господствующей, а значит лишенной содержания. Русская тер¬ритория была не маркирована и по существу состояла из земель, не востребованных другими народностями («националами»). Возраже¬ния со стороны А.И.Микояна, что все это выглядит слишком опрят¬но, «что Азербейджан [sic] в некоторых отношениях выше русских провинций», и что армянская буржуазия не слабее других в деле рас¬пространения империализма, были отвергнуты и Сталиным, и съез¬дом [54]. «Последний бой Ленина» на национальном фронте никак не отра¬зился на официальном курсе [55]. Раздраженный «велокорусским шо¬винизмом» И.В.Сталина, Ф.Э.Дзержинского и Г.К.Орджоникидзе, больной вождь снова прописал старое лекарство. «Интернационализм со стороны угнетающей или так называемой "великой" нации... дол¬жен состоять не только в соблюдении формального равенства наций, но и в таком неравенстве, которое возмещало бы со стороны нации угнетающей, нации большой, то неравенство, которое складывается в жизни фактически» [56]. А это требовало все больше «уступчивости и мягкости» по отношению к «-'обиженным" националам», больше со¬знательных (а значит, не шовинистических) пролетариев в аппарате, больше упора на широкое использование местных языков [57]. В ап¬реле 1923 года XII съезд партии подтвердил и старую стратегию, и новые темпы (единственным делегатом, поставившим под сомнение ортодоксию национального строительства, был некий «рядовой рабочий, токарь по металлу», который робко упомянул марксовых б родных пролетариев, но был призван к порядку Г.Е.Зиновьевым [ Крайние мнения представляли Сталин, который утверждал, что ский шовинизм является главной опасностью («девять десятых i роса»), и Бухарин, который настаивал, что он является единствен, опасностью [59]. Решения вопросов национального представительства и этнотерриториальной федерации могли быть разными, но принцип ленинской национальной политики оставался неизменным. (Сталин¬ский план «автономизации» призывал к усилению централизации «во всем основном», но признавал очевидным, что такие неосновные вещи. как язык и «культура», должны находиться в ведении «действитель¬ной внутренней автономии республик» [60]). Даже шумное «грузинс¬кое дело» не добавило ничего нового: «обиженные националы» жало¬вались на бестактность, а «великодержавные шовинисты» указывали на господство грузинского языка и блестящие успехи преимуществен¬ного выдвижения обиженных националов (согласно Орджоникидзе, на долю грузин, составлявших 25% населения республики, приходи¬лось 43% депутатов тифлисского горсовета, 75% городского исполко¬ма, 91%о президиума исполкома и 100%о республиканского Совнарко¬ма и Центрального Комитета партии) [61]. Единственное теоретичес¬кое новшество, прозвучавшее на съезде, не обсуждалось как таковое и оказалось недолговечным: защищаясь от ленинских эпистолярных обвинений, Сталин вернулся к старой позиции Микояна и попытался лишить русских монополии на империализм и переосмыслить «мест¬ный национализм» как великодержавный шовинизм местного значе¬ния. Грузины угнетали абхазцев и осетин, азербайджанцы обижали армян, узбеки игнорировали туркмен и т.д. Главным аргументом Ста¬лина против выхода Грузии из Закавказской Федерации было обви¬нение грузинского руководства в организации кампании по депорта¬ции армян - для того, чтобы «превратить Тифлис в настоящую гру¬зинскую столицу» [62]. Из этого следовало, что идея украинизации Киева и белорусификации Минска тоже не была бесспорной, но боль¬шинство делегатов либо не поняли Сталина, либо предпочли его не услышать. Великодержавный шовинизм оставался русской прерога¬тивой, местный национализм по-прежнему должен был быть антирус¬ским, чтобы быть «опасностью» (не главной, но достаточно опасной для провинившихся), а национальные территории по праву принад¬лежали тем национальностям, чьи имена носили. Но что такое национальность? Накануне Февральской революции единственной формальной характеристикой всех подданных Россий¬ской Империи было вероисповедание, причем как русская национальная идентичность, так и царская династическая легитимность были связаны с православием. Не все подданные царя и не все право¬славные были русскими, но по негласному общему правилу все рус¬ские должны были быть православными подданными православного царя. Неправославные могли служить российскому императору, но не располагали иммунитетом против спорадических попыток обра¬щения их в православие и не обладали равными правами в случае сме¬шанных браков. Некоторые неправославные официально именовались «инородцами», но этот термин, этимологически указывавший на ге¬нетическое отличие, обычно употреблялся в смысле «нехристианский» или «примитивный». Последние два понятия отражали до- и после-петровские представления о природе чуждости и к началу двадцатого века часто оказывались взаимозаменяемыми. Новокрещенные общ¬ности обыкновенно оставались слишком «отсталыми», чтобы считать¬ся подлинно православными, а все официальные инородцы формаль¬но подразделялись согласно вероисповеданию («магометанин», «ла¬маист») или «образу жизни» («оседлые», «кочевые», «бродячие»). В связи с попытками растущей системы государственного образования охватить «восточных инородцев» [63] и контролировать (и русифици¬ровать) самостоятельные образовательные учреждения нерусских на¬родов империи, «родной язык» также стал политически значимой, хотя и не вполне этнической, категорией. В начале века в России существо¬вали статистические национальности, националистические партии и «национальные вопросы», но не существовало официального взгляда на то, из чего складывается национальность.   (Comment on this)
Saturday, October 3rd, 2009
2:52 am	Статус русского языка - вопрос права, а не морали Пока язык не будет так же четко отделен от государства, как религия в Соединенных Штатах по американской Конституции, он будет оставаться постоянным и, вообще говоря, искусственным источником междоусобиц. Эрик Хобсбаум В мировой практике бытуют два подхода к решению "национального вопроса". Первый исходит из безусловного приоритета прав человека над правами коллектива, как бы он ни назывался: народ, этнос, государство, партия. Согласно второму, правами человек наделяется не сам по себе, но только как член сообщества. Многие думают, что права народов и этносов в международном праве ставятся выше интересов государств, в которых эти народы проживают - и ошибаются. Действительно, в политической риторике межгосударственные конфликты принято оправдывать защитой "порабощенных народов". Этот лозунг был взят на вооружение в холодной войне как СССР, обвинявшим западные страны в неоколониализме, так и его противниками, на все лады расписывавшими ужасы национального угнетения в советской "тюрьме народов". Обе стороны сознательно шли при этом на смешение терминов и подмену понятий. Так, Виктор Мартьянов обращает внимание на то, что в международной практике нация является синонимом государства (ООН - объединение государств, а не этносов) и разъясняет: "Нация уравнивает политические права не этносов (которые с образованием нации не могут претендовать на политические права), а граждан, входящих в состав нации. Нация - это результат гражданско-политического самоопределения. ...Этнос в рамках нации-государства не может быть коллективным политико-правовым субъектом, но только культурно-историческим." Поэтому мировое сообщество не ко всякому "самоопределению" относится позитивно, называя стремящиеся к отделению от существующих государств движения сепаратисткими и, в случае использования ими насильственных методов борьбы, террористическими. В мире под правом на самоопределение понимается все что угодно: национально-культурная, национально-территориальная, культурно-персональная автономия - все, кроме права на отделение. Ведь все права и свободы народов и этносов можно соблюсти и без перекройки существующих границ. Ключом к их осуществлению служит Декларация прав человека. Потому-то, как подчеркивает Владимир Малахов, "большинство международных правовых документов говорят о правах лиц, принадлежащих к религиозным, языковым, этническим или иным меньшинствам. А не о правах меньшинств как таковых. И мне кажется, что при всех оговорках о сложности вопроса, примат права человека над правом этноса – это то, на чем необходимо настаивать." Сказанное заставляет предпринять пересмотр украинской политической риторики - при европейской постановке вопроса неуместно говорить о защите русского языка или прав русскоязычного населения. Правильно сформулировать проблему, а тем самым проложить пути к ее разрешению можно только исходя из прав конкретного гражданина. Логика решения языковой проблемы, вопреки кажущейся схоластичности проведенного различения, далеко не безразлична. Базовыми правами человек наделен безотносительно своего происхождения и личных моральных качеств. Напротив, дискуссия на уровне прав языковых/этнических групп и коллективов неизбежно вырождается в бесконечное словопрение на исторические темы, с обсужденем достоинств пращуров и припоминанием взаимных обид - подмена правовой проблематики моральной. Трудно понять, какие правовые следствия проистекают из братства русского и украинского народов (поскольку родственные отношения никаким законом не формализуются). И что могут означать "мовні обов'язки" в устах защитников украинского языка? Никто не вправе навязывать гражданам квазирелигиозный культ предков. Применительно к обществу он моментально вырождается в самую реакционную ретроутопию. Что стоит долгом перед предками обосновать по образцу языковых "религиозные обязанности", состоящие в неукоснительном следовании гражданами Украины нормам церковного устава времен Петра Могилы? Вот поэтому в законодательстве может быть предусмотрена лишь одна языковая обязанность - квалификационные требования к занятию той или иной должности. Здесь возникает вопрос о праве граждан на незнание одного из языков. Моралисты сразу переводят разговор на почву вечного вопроса: "Ты меня уважаешь?" Однако уважение здесь ни при чем. Будем реалистами. Есть два совершенно разных уровня знания языка - активный и пассивный. Пассивно владея языком, человек может читать сложный текст без словаря, прекрасно понимать разговорную речь, но самостоятельно связать и двух слов не сможет. Активные речевые навыки приобретаются только при постоянном общении, в отсутствии которого быстро утрачиваются - многие  эмигранты спустя 30-40 лет вообще забывают родной язык. Даже если заставить людей смотреть телепередачи исключительно на госязыке и читать только украиноязычные издания, на разговорных навыках это не скажется - по украински люди говорить лучше не станут. Пассивно украинским владеют все граждане Украины, однако те из них, кто в быту и на работе им не пользуются, активных речевых навыков не имеют. Никакими курсами и учебниками этого не изменить. Незачем лукавить - требование от всех граждан свободно владеть госязыком реально осуществимо только при принуждении их постоянно поддерживать должную "языковую форму". Другой тест на демократию - отношение к результатам ассимиляционных процессов. Имеет ли государство право приводить культурную идентичность граждан в соответствие с их этническим происхождением? У нас, если культурная идентичность гражданина не соответствует его этническому происхождению, его принято честить янычаром и манкуртом. Назовут ли, однако, у нас манкуртами граждан Ирландии, в большинстве своем ирландским языком не владеющих, как и основная масса валлийцев, провансальцев или бретонцев? Нет, это ярлык для морального терроризирования исключительно своих сограждан. Однако - украинский классик Мыкола Хвыльовый (по происхождению этнический великоросс Николай Фитилёв) по логике сознательных украинцев, манкурт. Как и выдающийся украинский мыслитель Вячеслав (Вацлав) Липинский, волынский поляк. Оба отреклись от родного языка, забыли род-племя (Липинский даже порвал отношения с семьей), проявив самые низменные моральные качества. Вы несогласны? Нет уж, панове, если русскоязычный украинец манкурт, то манкурты и Вяч. Липинский, академик Крымский, историк В. Антонович и многие другие, "отрекшиеся" от родного языка и культуры, чтобы развивать культуру украинскую. Этническое происхождение - не императивный мандат, вручаемый нацией индивиду. Позиция науки такова: возникновение наций процесс закономерный, но не предопределенный. Это означает, что любая этническая группа как правило оказывается в поле влияния нескольких альтернативных проектов нациостроительства. Украинский проект возник как альтернатива польскому и имперскому проекту большой русской нации. Существовали и разные варианты конструирования самой украинской идентичности. Это сегодня нам кажется очевидной принадлежность галичане и слобожане к одному этносу. А ведь возьмись галицкая интеллигенция развивать свой язык на основе местных диалектов, игнорируя опыт создания литературного украинского языка на Великой Украине, конфессиональная граница между Православием и Унией могла бы превратиться в этническую (впрочем, опыт Шотландии показывает, что одна национальная идентичность может сформироватьсчя и при наличии двух разных национальных языков - гаэльского и шотландского, восходящих к кельтским и германским корням соответственно). Яркий пример такой альтернативы - русины Закарпатья. В глазах националистов это неправильные украинцы, в лучшем случае, чего-то недопонявшие, в худшем - агенты Кремля и мирового сионизма. Альтернатива предполагает выбор. Апеллировать к их этническому происхождению бессмысленно (есть семьи, где из двух родных братьев один считает себя русином, другой - украинцем), потому что это выбор не этнической (предопределенной от рождения), а культурной идентичности. То же можно сказать и о кубанских казаках. Происхождение их от запорожцев вне сомнений, родственность кубанских диалектов с украинскими говорами тоже. Другое дело самосознание кубанцев. Елена Борисёнок цитирует подготовленную в 1928 году ГПУ УССР справку об украинизации школы на Кубани. Судя по ней, украинизация не вызывала энтузиазма местных жителей. Кубанские казаки в царское время были привилегированным сословием и в отличие от крестьян Великой Украины, чувствовали себя комфортно в рамках имперского устройства. Поэтому большинство казаков и выбрало вариант русской идентичности - вряд ли по отношению к ним применимо слово русификация. Другой      формой идентичности, исторически предшествовавшей украинской, является малороссийство. Правы ли украинизаторы, рвущиеся силком вернуть "блудных сынов" Украины в родное лоно? Академик В.И. Вернадский старался воспитывать детей в украинском духе, тем не менее в 1920 году он писал: "Дети вышли разные - очень дружные - но сын православный и русский без всяких украинских симпатий - а дочка украинка, в этой области душевно близкая мне." Можно ли говорит о Г.В. Вернадском, известнейшем историке, как о насильственно русифицированном человеке? Нет, таков был его сознательный выбор. И с ним надо считаться. Как видим, перенос дискуссии в правовую плоскость позволяет избегать бесплодных дискуссий на историческую тему и не впадать в морализаторство. Но, скажут мне, автор совсем забыл про справедливость. Нет, не забыл. Просто на почве морали вопрос о справедливости вобще не решаем. Разные люди в соответствие со своим собственным моральным развитием судят по разному. Один готов простить былые обиды, другой будет требовать возмездия по полной программе. Моральная справедливость слишком индивидуальна, субъективна. Более того, она может противоречить нормам права. Так, самосуд представляется допустимым моральному сознанию, тогда как для правового сознания это вопиющее нарушение закона. Есть сферы жизни, где понятие справедливости применимо с очень большими оговорками. Справедливость нельзя восстановить механически. Например, насаждение Унии проводилось насильственными методами, явно попирая принцип свободы совести. Значит ли это, что ликвидация Унии на Львовском соборе 1946 года была актом исторической справедливости? При всей привлекательности для морально озабоченных граждан самосуда над русским языком, "мовний режим" остается таким же беззаконием как и суд Линча. Ибо месть не восстанавливает справедливость, а умножает ее. Ведь реальным объектом приложения мстительного чувства оказывается не русский язык, а свои же сограждане, ущемленные в языковых и культурных правах. Дискриминируемые граждане в подавляющем большинстве никоим образом к политике русификации не были причастны. Правовых оснований для такой политики нет. Но государство в данном случае и не собирается руководствоваться нормами права. К сожалению, усилиями моралистов у власти оно превращается в "Церков Української Мови", озабоченную нравственной чистотой своих прихожан и их верностью догмам государственной псевдорелигии. Долг гражданского общества - призвать к эмансипации языка от государства, напомнив властям, что государство блюститель права, а не морали. Тем более, морали низменной, базирующейся на желании отомстить, культивирующей злопамятность, в основе которой закон талиона: "око за око, зуб за зуб".   P.S. Националисты предлагают языковой вопрос в Украине решать по прибалтийским рецептам. Не касаясь отношения руководства прибалтийских этнократий к правам населяющих эти государства людей, сразу скажем - как в Прибалтике не получится. Латышский и эстонский эксперименты по апартеиду удались по одной причине - русскоязычному населению был предложен бонус. Лояльность к дискриминационной политике властей страдавшим от нее людям было предложено обменять на гражданство ЕС. Насколько оправдались ожидания русскоязычного населения Прибалитики, судить не нам, но власти их не обманули. Сотни тысяч не-граждан Эстонии и Латвии оказались в Евросоюзе и теперь рассчитывают компенсировать все испытанные стеснения и неудобства благами богатой и стабильной Европы. Какой бонус способны предложить гражданам Украины промоутеры нынешней дерусификации? Чем они намерены компенсировать отказ от огромного культурного и символического капитала, стоящего за русским языком? Членством в НАТО? Но, позвольте, в НАТО состоит и Турция, образцом демократии, стабильности и благосостояния никак не являющаяся. Особенно по части прав курдского меньшинства. Нам любят рассказывать о взаимосвязи экономики и духовности, уверяя, что именно консолидация вокруг украинского языка даст небывалый толчок экономическому развитию. Увы, с большим успехом она может иметь обратный эффект. Что если антилиберальный дух языкового законодательства распространится на экономическую, социальную и политические сферы (опыт оранжевой реприватизации тому примером)? В отсутствии бонуса, способного демпфировать недовольство значительной части граждан, негативный сценарий намного вероятнее. PPS. Несколько адаптировано под вкусы пэдэрээсов. (Comment on this)
Friday, August 14th, 2009
1:58 am	Галенко-2 Еще один текст Галенко, переведенній для форума ФГ, тоже в сокращении. Оригинал сдох вместе  с сайтом Критики, в сети висит копия, без названия, автор и источник не указан. Купцы из Холма Песню про "купцов с Холма" знали по всей Украине, ее в разных местах и без существенных вариаций записали Зориан Доленга-Ходаковский, Михаил Максимович, Платон Лукашевич и Хведор Вовк. Наїхали купці з Холма А питали: по чому вовна? Чорна вовна - По червоному сповна, А білая вовна - По золотому сповна. Руно на руно клали. В середині дірки шукали. Тицю-тицю у білу вовницю, Утрапили червону криницю. Закодированность содержания бросается в глаза сразу, ведь буквальное прочтение бессмысленно. На самом деле это обычная загадка. Синонимы "шерсть" (вовна по-малороссийски) и "руно" как метафоры половых органов и более широко - человека являются нормативной традицией именно для свадебного эротического фольклора. Белый и черный цвета, наверное, тоже являются кодом. Из прозрачного контекста последних строк (красный колодец) видно, что белая шерсть намекает на непорочную девушку. Это приводит к предположению, что эту песню вероятно пели после брачной ночи как свидетельство девичьей добродетели невесты. Ассоциировать девственность и вообще непорочность с белым цветом свойственно многим европейским народам: достаточно вспомнить белое свадебное платье невесты. Метафорическое употребление белого цвета для определения челяди тоже следует этой традиции: так назывались именно девушки. В украинских народных песнях пелось: "Татары/турки нападали - белую челядь забирали". А черная шерсть могла означать не-девушек, итак, или ребят и вообще мужнин, или же молодиц. Разделение "шерсти" на черную и белую подчеркивается разницей в цене. Хотя тяжело установить наверное, что имелось в виду под червонцем (червоным), который назначался за "черную шерсть", но за "белую шерсть" назначалась цена в золоте. Логическое ударение фразы передает ту идею, что золотой был высшей ценой, сравнительно с червонцем. Но что на самом деле розыграно в этой песне - торг со сватами или семьей жениха, которых здесь называют купцами, или сцену работорговли? Общий характер действа, описанного песней, оставляет впечатление насилия, ведь "руно" остается пассивным объектом, которые кладут, толкут ("тицю-тицю"), что в конце концов кончается кровью. Поэтому купцы выступают скорее насильниками, чем родственниками. Некоторые ассоциации с женихом были бы оправданы, если бы о купцах не говорилось в множестве. Итак, остается понимать купцов так, как они названы, а учитывая их товар и действия - работорговцами. Но в какие времена происходят описываемые события и почему "купцов" ждали из Холма? О какой-то особой роли польского города Хелм (Холм) в работорговле ничего не известно; то же можно сказать и о городе Холм на реке Ловати возле Новгорода. Может, название передано ошибочно или выдумано? Есть свидетельство в пользу ошибки: сокращенная версия этой самой песни, которую записал Павел Чубинский, переиначивает название города на Ромны: "Наїхали да купці з Ромна, Да питають: да по чім вовна?" (Наехали да купцы из Ромна, Да спрашивают: да по чем шерсть?). Итак, Холм - измененная форма другого названия. Какого? Среди стихов, которые записало на Урале Кирша Данилов, есть один о покупке невольницы в месте, название которого очень похожая на Холм: А был я на Волме, на Волме-горах, - А купил я девоньку, да Улкой зовут, Дал за девонку полтину да рубль... Существование двух невольничьих рынков с похожими названиями, да еще и такими, что надолго запомнились, почти невероятно. Правдоподобнее, что Волма и Холм - это две формы названия одного и того же города (где только и мог быть рынок). И именно такая вариантность начальной согласной встречается в славянских формах варяжских имен Helgі (Олег, Вольга) и Holm (Олма - в "Повести временных лет" упомянут о церкви св. Николая в Киеве, которая была расположена возле "Олмина двора"). Это и указывает на то, что за упомянутыми названиями прячется не что иное, как Новгород Великий, который варяги называли Hуlmgarрr, то есть "остров-город". О существовании невольничьего рынка в Новгороде свидетельствует название Холопья улица. Близ Новгорода существовали еще и Холопий Городок и Робье озеро. Значение Новгорода как порта вывоза невольников в Европу удостоверено и его соглашением с Ганзой еще 1199 года, где в частности обуславливались случаи продажи "испорченных" - то есть беременных - девушек-невольниц. Да и едва ли случайно за славянами, которые жило близ Новгорода, закрепилась якобы племенное название "словен". Первое документальное засвидетельствование слова sclavus в двойном значении невольника и славянина (оно и объясняет сходство этих слов в европейских языках) происходит именно из ганзейского города Магдебурга в 937 году. В сущности, то же было присуще и новгородской версии Русской Правды, где горожане и купцы противопоставлены... Словенам - то есть имеем еще одно доказательство того, что купцы были иностранцы. Итак, "купцы из Холма" - не выдумка, а все-таки варяги, также известные как викинги, норманны, а еще - русы. И то, что в песне они прибывают с севера, из Новгорода, свидетельствует о первом знакомстве населения Украины с варягами, то есть еще до того, как приблизительно в 930 году они утвердились в Киеве. После этого, как удостоверил византийский император и писатель Константин VІІ Багрянородный (913-959), варяги, которые привозили невольников в Константинополь, ходили в полюдье из Киева. Вот только почему варягов названо купцами, если они совершали насилие? Все очень просто. Они в самом деле были купцами. Это была особенность варяжского бизнеса в Восточной Европе: обязательным его компонентом были военные походы, тогда как обычно поставщики рабов не занимались их перевозкой и продажей (как крымские татары и вообще кочевники). В дикой Восточной Европе викинги не имели торговых или политически организованных конкурентов, которые могло бы и стремились перехватить этот выгодный промысел. Лишь международные купцы (из Западной Европы, Волжской Болгарии или Центральной Азии, Византии) посещали эти края, но они тоже покупали товар у викингов. Тем не менее, кажется, наилучший товар варяги сами были заинтересованы вывозить на цивилизованные рынки, куда международным купеческим компаниям было легче добраться - хотя бы в Прагу, Болгар, Корсунь или Судак. Словом, купцы-варяги, которые промышляли в лесах Восточной Европы, должны были оставаться воинами. Ибн Фадлан в описании своего путешествия к хану Волжской Булгарии, во время которого он встретился с русами-норманами, оставил их портретное описание. Это закаленные и мужественные воины, которые никогда не расстаются с ножом, мечом и топором и ходят обнаженные до пояса, тело и руки их покрыты татуировками; вместе с тем это купцы, которые щеголяют своим богатством. Их жены носят столько рядов ожерелий из золота и серебра, сколько раз по десять тысяч дирхемов они имеют. Умершего руса обряжают в шелковую одежду и шапку, сажают на шелковые подушки, чтобы потом все это сжечь. Если шелк бросался в глаза дипломату едва ли не богатейшей тогдашней страны, то в славянском захолустье он вообще был дивом, которое можно было увидеть только у заезжих купцов. Итак, в варягах привычно было усматривать купцов. Только варягам не было смысла устраивать ярмарки посреди лесов и болот. Бархат, камча или паволока привозились не для славян. Среди них настоящие деньги не ходили, а рабов и мех можно было получить от них или разбоем, или принуждением, во всяком случае - дешево, если не задаром. Вели себя с этим товаром соответственно. Ибн Фадлан, прибыв из страны, где красавица-невольница стоила немереные деньги, завистливо смаковал роскошь, которую себе легко позволяли купцы-русы. Он повествовал, что русов окружали невольницы-красавицы, предназначенные на продажу, но при этом русы насиловали их в любое время, даже публично, вовсе не имея потом проблем со сбытом. В Багдаде знающие посредники запросто сбывали под видом девушек едва ли не старух, не то что лишенных девственности. Куча специальных учебников по покупке рабов растолковывали, на какие хитрости способны работорговцы, но в зажиточном Багдаде оболтусов с толстыми кошельками хватало. Конечно, Ибн-Фадлан добросовестно пересказал и слухи об окружении правителя русов, кагана, в частности про сорок девушек, которые служили для его утехи. Более поздние пересказы Ибн-Фадлановых известий увеличили это число вдесятеро. А вот славянские сплетни про исторически известного русского кагана - князя Владимира, которые попали к "Повесть временных лет", увеличили количество наложниц еще вдвое: по триста их было в Вышгороде и Белгороде, и двести - в Берестове. Интересно, что во всех трех случаях количество наложниц оставалась кратным сорока, что, между прочим, приводит к мнению об общней традиции всех этих сообщений. Значит, славянская среда воспринимала варяжское насилие как норму жизни, если сделала ее частью своей традиции! Наглядное доказательство такого предположения находим в описании игрищ ряженых "Свадьба", которое напечатал М. Прєображенский в журнале "Современник" в 1864 году: "После кикимор приехали торгованы, т. е. купцы с сукнами, нанкою, китайкою, кумачом и вообще с красным товаром; этих купцов было четверо, и были они самые здоровые мужики. При них еще находился приказчик мальчишка. Его обязанность была прикатить в избу пустой боченок... У многих не на шутку дрогнуло ретивое... Купцы по одежде несколько отличались друг от друга: двое имели на себе панталоны, кнуты в руках, и больше ничего, даже рубашек не имели; другие же двое не имели на себе решительно никакого белья, а одеты были только в одни короткие полушубки нараспашку и шерстью вверх. Бочка помещена среди избы. Торгованы обошли все углы избы с приглашением: - Добры молодцы, красные девицы, молодые молодки, белые лебедки, милости прошаем купить, продать, покропать, пожалуйте - кому что угодно? На это приглашение волей-неволей должны были выходить все ребята и непременно покупать что-нибудь. Выходившего спрашивали: что ему угодно? На ответ его: "сукна" или чего другого, торгованы вскрикивали: - Так ему сукна! Отдирай ему, ребята, двадцать аршин! Покупателя немедленно берут двое из купцов - один за голову, другой за ноги - и кладут на бочку, вниз брюшком и вверх спинкой, а двое других примутся иногда так усердно отдирать аршин за аршином кнутами по спине покупателя, что у того кости трещат и он ревет благим матом, то есть во всю силу своих легких." Главные персонажи до мелочей совпадают с описанием русов у Ибн-Фадлана: злые верзилы, голые до пояса или в кожухах, которые прибывают с дорогими шелковыми тканями. Разве что вместо мечей и топоров они имеют в руках кнуты. И так же эти торговани ничего не продают. Вместо того, чтобы отпускать "красный товар", они лупцуют мужчин. Логика подсказывает, что покончив с мужчинами, должна была б настать очередь девушек и женщин, тем более, что в другом варианте "игры" реплики торгованов имели откровенное эротическое содержание: "Ну, чего тебя - Атласа, Канифасу (то есть холста, canvas), Мужичьего припаса?". Только игра есть игра, и в ней экзекуцией ребят все и окончилось. А вот песня про "купцов из Холма" описывает цель их торга достаточно ясно. Разительное совпадение деталей разнообразных источников разного происхождения вызывает доверие к их сообщениям и окончательно убеждает, что теми песенными "купцами из Холма" были не кто иные, а варяги. При этом, как видим, восточнославянский фольклор не зовет, как можно было бы ожидать, на борьбу с иноземцами. Наоборот, если беспристрастно читать его, то он доносит разве что пассивное предостережение. Иначе говоря, поучительное содержание этих песен был таким, что ребят предостерегали о том, что купцы " будут мерить" их кнутами по спинам. Но эти произведения не создавались только для предостережения, ведь они были частью свадьбы. Рассказчик, который покупает в варяжском городе Волме-Холме девушку Улку, вообще-то славянин, "свой", но и он делает то же, что и варяги, его угнетатели. Что может быть лучшим доказательством покорения завоевателям и работорговли? Поэтому и не было ничего странного в том, что случаи из работорговли дали материал для свадебного обряда. Пример парня, который едет на рынок и за большие деньги покупает себе девушку, чтобы ее изнасиловать, стимулировал эротические фантазии и повышал самоуверенность жениха. То есть насилие над девушкой-невольницей было к тому времени обыкновенной мужской бравадой. Собственно, стихотвореньице про Волму и есть настоящая бравада: "Вот те, девонка, мой сиз селезень, без перья, без крылья, без папоротков!". Чего здесь тяжело найти, так это "чувство национальной гордости". Конечно, фольклор не мог оставить без внимания и волнения невесты. Девушка требовала иного подхода, чем парень, а следовательно и другого сюжета, где главным объектом внимания была бы уже она. Один такой стих находим в сборнике того же Кирши Данилова: А в городе Руде нашла девушка муде, приточала к пизде, Огленулася назад - хорошо ли та висят? Эти стихи имеют явный комический контекст, но они не являются поздней переработкой. Комизм, который достигался употреблением активных глаголов для описания действий девушки, противоречил их содержанию: девушку, насилуя, лишали девственности. Итак, история рассказывала о вывозе девушки в какой-либо чужеземный город и продаже ее там. Только грубоватая натуралистическая шутка долженствовала не столько развлечь и развеселить гостей, сколько приглушить естественный испуг девушки перед первой брачной ночью, мол, то что с ней произойдет, шутка. За пример события, равноценного браку, снова избрано насилие над единоплеменной невольницей, что и удостоверяет обыденность этой асоциации в глазах составителей и исполнителей сцены. Пример был настолько обычный, что стал поводом для издевательства, а не сострадания: над бедой невольниц смеялись те, кто сам мог разделить с ними их судьбу. Такой психологический портрет, а точнее, автопортрет, хорошо отображает роль славян как данников варягов, которые платили своим поработителям дань единоплеменниками. Конечно, славяне не были уникальны в этом понимании. Подобные отголоски покорения иностранному государству известны в фольклоре других народов - вспомнить хотя бы древнегреческую легенду о Минотавре с острова Крит, которому греки ежегодно отправляли дань девушками и юношами. Из более близких примеров можно привести черкесов, которые каждый год платили дань "кровью" крымскому хану и османскому султану, а в XІХ веке, убегая от русских репрессий в Османскую империю, добровольно продавали себя в неволю османам. А известнейший пример таких отношений дает Африка времен трансатлантической работорговли, когда африканские племена торговали и чужими, и своими единоплеменниками. Как видим, славянский фольклор дает важное свидетельство того, что славяне тоже прошли эту стадию в своей истории. И это объясняет, как варяги и прочие работорговцы могли организовать настолько массовые конвои славянских рабов, что само слово "славянин" превратилось в имя нарицательное невольника и в конце концов вытеснило в Европе из обихода другие слова. Остается только выяснить, что это за таинственный город "Руда". Наверное, и это название передано неточно. В Восточной Европе городов с таким названием почти нет, зато в Швеции и Норвегии местностей, чьи названия содержат такой корень, десятки. Он происходит от слова rурr - "грести". Он дал название целого края Рослаген (Rурslagen), расположенному в приморской Швеции. Именно жители Рослагена, которые называли себя Rурskarlar, и были главными купцами на пути "из варяг в греки". Это их в Финляндии назвали ruotsі, что дало многим ученым повод выводить из него и самое название Русь. В "Повести временных лет" под 1097 годом упомянуто урочище Рудицу неподалеку от Выдубеча, которое использовалось как складское место. Впрочем, возможно, под названием Руда пряталось и датский, с 1347 года ливонский (только все равно не славянский) город Нарва, который новгородцы до конца XV столетия называли Ругодивом. Итак, похоже еще на один варяжский след, который теперь уже вел прямо к заморскому краю варягов. Полтора рубля, которые согласно песне о посещении Волма-Холмгардра какой-то парень заплатил за "девонку", - правдоподобная цена. Еще одной интересной деталью является имя девушки - Улка, уничижительная форма Ульяны. Это имя, которое, кстати, встречается также и в украинских непристойных песнях, по происхождению латинское, не свойственно православным. Скорее всего, своей популярностью оно обязано распространенностью его в среде работорговцев из латинского мира, например, из тех же ганзейских городов или Средиземноморья. Про его популярность у середземноморских покупателей свидетельствует тот факт, что в Кафе даже спустя 67 лет после ее завоевания османами, по данным налоговой переписи, Ульяна все еще оставалась одним из наиболее распространенных имен для невольниц. Национальность как невольниц (кроме четверых русинок, это имя носила одна менгрелка, а национальность еще двух не была указана), так и их собственников (четверо армян, двое православных греков, один иудей), не имела значения. Итак, "несерьезный" на первый взгляд непристойный фольклор сохранил на целое тысячелетие не только следы варяжских насилий, замалчиваемых в других тогдашних источниках, но и доказательства примирения восточных славян с этим несчастьем и даже их участие в работорговле.   Дальше не переводил.   Галенко далее приводит песню из сборника Кирши Данилова, описывающая вполне правдоподобную картину работоргового рынка: А в гузне татары, в пизде калмыкы, Под секелях бухарцы с товарами стоят. – А каки у них товары? – Эдаки товары, да голыя пизды! – Почему пизда болша? – Пизда – решето овса, нетолченнова, немолоченнова! – А и малинька пиздушка? – Пригоршни ржи! – А и сивинка? – За ту гривинка! – Чернауса, макрауса, нетыканная И неебённая, а и целочка непроломлённая? – А за ту пизду пятьдесят рублев! Нихто пизды не купит, нихто не гледит. А и вышел из лавки Гостиной сын, Только цену спросил, да и деньги бросил, На хуёк положил и в неё вколотил. Он сам говорил: «Спасибо те, душа Устиньюшка, Воротилася моя пятдесят рублев, Свое сердце утешил, себе звеселил, душу оболожил».   (5 Comments |Comment on this)
Thursday, August 13th, 2009
2:54 am	"Украинка" Ахматова А. Ахматова виявляла інтерес до української класичної поезії; переклала російською мовою поетичну збірку І. Франка «Зів’яле листя». Интенсивнее Чехова любить Украину сложно, но у ААА получалось. Записки об Анне Ахматовой Лидии Чуковской. Запись от 15 октября 39. ... Опять почему-то вернулись к Киеву, и я спросила, любит ли она Шевченко. - Нет. У меня в Киеве была очень тяжелая жизнь, и я страну ту не полюбила и язык... "Мамо", "ходимо", - она поморщилась, - не люблю. Меня взорвало это пренебрежение. - Но Шевченко ведь поэт ростом с Мицкевича! - сказала я. Она не ответила. Важный нюанс - так ААА разговаривала с подругой, накропавшей книжку про Кобзаря, т.е. высказалась предельно мягко, не желая обидеть аффтора. Что она имела в виду - догадаться нетрудно. И последнее. Верить в то, что ААА прониклась мовой и что-то там с нее переводила, может только товарищ свидомит по своему дремучему невежеству. Перевела ли Ахматова в жизни хоть что-нибудь – это вопрос, и болезненный. /А я, к примеру, читал, подписанные Ахматовой, «Средневековую корейскую лирику», путем чего в 62-м писал «Сичжо в стиле вольлен», и «ее же» – «Поэзию Древнего Египта», гимны Озирису, Ро и т. д., тоже на меня повлиявшие. – ККК/ Отсылаю ко «Второй книге» Надежды Яковлевны Мандельштам. «Когда-нибудь соберут переводы Ахматовой, где не больше десяти строчек, переведенных ею самой, а все остальное сделано кем попало на половинных началах. Иначе говоря, она получала переводы, что в наших условиях вроде премии или подарка, кто-то переводил, а гонорар делили пополам. Поступала она умно и спасала бедствующих людей, получавших за негритянскую работу не так уж мало – ведь ей платили по высшим расценкам. Глупо, что она уничтожала черновики, по которым можно определить автора. Многие знают о ее способе переводить, в том числе Лева, немало сделавший за мать, но вряд ли кто-нибудь об этом скажет, и в сочинениях Ахматовой будет печататься всякая переводная мура. Надо пощадить поэтов – переводная кабала страшное дело, и нечего всю дрянь, которую они переперли, печатать в своих книгах». /Вот так, Наденька, вдова поэта – закладывает свою закадычную подружку! «Переводной кабалой» кормились со времен Ломоносова – и Тредиаковский, и Сумароков, и даже только ею и оставшийся печатно – Иван Семенович Барков... А уж в XX веке – «все лучшие поэты вынуждены были уйти в перевод», крамольными и лицемерными словами Е.Г.Эткинда. И к этой кормушке – допускали далеко не всех, а лишь «избранных избранными», т. е. Ахматовой, Эткиндом, Сильман и Адмони, А. Сергеевым, Маршаком, Чуковским – и даже Т. Г. Гнедич поделать с этим ничего не могла... Тетка Танька, кстати – и в лагере, и на свободе – переводила сама, а нам помогала переводить – за бесплатно, а не «исполу». – ККК/ ЗЕРКАЛО № 11-12 (2000) Константин Кузьминский  ЛЕГАЛЬНАЯ ПРОСТИТУЦИЯ ВПОЛНЕ ДРЕВНЕЙШЕЙ ПРОФЕССИИ (или курсив сугубо мой) (1 Comment |Comment on this)
2:09 am	"Украинец" Чехов Свидомитский сайт разливается соловьем: «Україна дорога і близька моєму серцю. Я люблю її літературу, музику і прекрасну пісню, сповнену чарівної мелодії. Я люблю український народ, який дав світові такого титана, як Тарас Шевченко», — писав А. Чехов Агатангелу Кримському. Батько письменника — Павло Чех жив у селі Вовча Балка на Харківщині. Матір’ю була Єфросинія Шемко. Бабуся письменника, в якої він часто гостював, розмовляла українською мовою. Звідси у творах А. Чехова так багато українізмів. Україна постала в оповіданнях письменника «Степ», «Щастя», «Печеніг», «У рідному кутку», «На шляху». Знаменита п’єса «Чайка» була задумана А. Чеховим у період його знайомства з актрисою Марією Заньковецькою, яка й стала прототипом головного образу твору Ніни Зарєчної. «Що за місця! Я просто зачарований! Крім природи, ніщо так не вражає в Україні, як народне здоров’я, високий ступінь розвитку селянина, котрий і розумний, і музикальний, і тверезий, і моральний, і завжди веселий», — записав А. Чехов після подорожі по гоголівських місцях Полтавщини. В планах письменника було поселитися в Україні. Антон Чехов, писав: «У моїх жилах тече українська кров». Однако, читаем Галковского: Всю жизнь также Чехов органически ненавидел греков, евреев и украинцев (729), хотя был слишком хитёр и учён жизнью, чтобы заявлять об этом открыто или даже достаточно ясно формулировать для себя природную ксенофобию. Это был естественный бунт против издевательской избыточности инородческого элемента в чеховской жизни. Ведь и учиться Антоша пошёл сначала в греческую школу (новогреческий язык потом – в отличие от старшего брата – с отвращением забыл, но постоянно высмеивал греческий акцент). Об украинцах, чтобы не быть голословным. Вот такие примерно высказывания постоянно в его письмах: "У этого человека, талантливого немножко и неглупого, есть в голове какой-то хохлацкий гвоздик, который мешает ему заниматься делом как следует и доводить дело до конца..." Или: "Хохлы упрямый народ: им кажется великолепным всё то, что они изрекают, и свои хохлацкие великие истины они ставят так высоко, что жертвуют им не только художественной правдой, но даже здравым смыслом". Или: "Сергеенко пишет трагедию из жизни Сократа. Эти упрямые мужики всегда хватаются за великое, потому что не умеют творить малого, и имеют необыкновенные грандиозные претензии, потому что вовсе не имеют литературного вкуса..." В рассказе "Именины" Чехов под впечатлением от пребывания в усадьбе украинофилов Линтварёвых вывел тупого прогрессивного хохла. Плещеев Чехова одернул, посоветовал хохла из рассказа выкинуть, на что Антон Павлович принялся доказывать, что он имел в виду не Линтварёвых, "а тех глубокомысленных идиотов, которые бранят Гоголя за то, что он писал не по-хохлацки, которые, будучи деревянными, бездарными и бледными бездельниками, ничего не имея ни в голове, ни в сердце, тем не менее стараются казаться выше среднего уровня и играть роль, для чего и нацепляют на свои лбы ярлыки... Нет, не вычеркну я украинофила". Однако в последующих изданиях пришлось вычеркнуть. (Comment on this)
Wednesday, August 5th, 2009
3:14 am	Еще Костецкий Ані валуївський циркуляр, ані емський указ фізично не були б мисленні, наприклад, у застосуванні до польської мови: поза всім іншим, було б воно неможливо тому, що кожен би поляк знав точне найменування предмету заборони. Коли ж заборонили мову українську, то хоч з тієї нагоди й було багато плачів та нарікань, однак дія не викликала і  не могла викликати рівної сили протидію. Не важко бо було скасувати щось, що само не говорило, як воно по-справжньому зветься, а коли йшлося про назву приблизну, то, навпаки, говорило з усім переконанням, що Шекспір «по-малорусски никому не нужен». Сковорода не надто думав про національність. Тим часом, він був і зостається на всі часи українським мудрецем. Шевченко думав про свою національну приналежність майже безперервно, але назви для неї у спадщину нащадкам не лишив. «Вусаті слов'яни», «козацькії діти», «земляки», «люди», усяко, тільки «українці» не подибується в нього ні разу. Нема в нього й імени «українська мова», є щонайвище — «наша мова». Так от Заньковецька й грала українською мовою «малорусский репертуар». На західноукраїнських землях був свій номенклятурний варіянт. Стаття Лесі Українки, надрукована в російському проґресивному журналі «Жизнь» під заголовком «Малорусские писатели на Буковине», на самій Буковині, опублікована в українському перекладі в газеті «Буковина», для якої царські рескрипти не мали сили, тим не менш носила заголовок «Писателі-русини на Буковині». Але «русинський» і «рутенський», що домували там справіку, якось аж охоче поступилися місцем отому «малоруський», коли декому з літераторів пощастило пробитись трохи далі у позаукраїнський світ. Так було, зокрема, з визначним у Німеччині журналом «Die Gesellschaft», співвидавцем і єдиним редактором якого від початку 1898 став поет- неоромантик Людвіґ Якобовський. Два повних роки його керівництва журналом (пом. 2. грудня 1900) були й роками участи там українських письменників, протеґованих, крім самого редактора, ще й такими доброзичливцями, як німецький критик Ґеорґ Адам та болгарський літератор Петко Тодоров. І от на цій вільній трибуні ходили в «малоросах» не тільки Леся Українка, а й Кобилянська з Маковеєм та Стефаником. Не тільки велика оглядова стаття Осипа Маковея була озаголовлена як стаття про «малоруську літературу» (зошит 20 за 1898), а й у листі до редактора з 24. грудня того самого року Маковей повідомляв його про надіслання двох зошитів «Літературно-наукового вістника», де опубліковано його, Якобовського, вірш та дві новелі в перекладі на малоруську. До публікації Стефаникової новелі «Лист» у «Die Gesellschaft» (зош. 2 за 1899) редактор, захоплений силою виразу в ній, додав примітку, де, зокрема, сказано: Він щирий селянський поет, і щось «малоруськіше» [«Kleinrussischeres»], ніж дух та герої в цих крихітних творах, годі либонь знайти серед його сучасників. Сказано так, отже, про письменника, «найгаличаннішого», здається, з усіх можливих. Доходило до зовсім несусвітенних речей. Цю саму новелю, в тому самому перекладі Кобилянської (з незначними різночитаннями, спричиненими, мабуть, тим, що у перводруку її дещо підредаґував сам Якобовський) чотири роки згодом, 15. липня 1903, передруковано у видаваному галичанами у Відні «Ruthenische Revue». У першому випадку переклад позначено як «aus dem Kleinrussischen», у другому як «aus dem Ruthenischen». Випущена з ініціятиви Якобовського (вже по його смерті) збірка оповідань самої Кобилянської носить знову ж таки титул «Kleinrussische Novellen». Буковинка Кобилянська уживає до свого народу всіх трьох назв, «рутенці», «русини» і «малороси», залежно від адресата своїх листів — Маковея чи Тодорова. Якщо додати ще накінець, що Франко прийняв слово «український» — найправдоподібніше, під впливом Драгоманова, — у поєднанні з «руський» і від поняття «українсько-руська література» не міг, здається, відзвичаїтись до самої смерти, то можна собі лиш уявити, що за загадки виникають для філологів, які порпаються у відповідних архівах. Вони й виникають, у тому доводиться переконуватись аж по нинішній день. (Comment on this)
2:42 am	Свидомит unveiled На людях товарищи свидомиты только и знают что орать про спивучисть мовы и нэпэрэвэршэнисть вэлэтныв украйинськойи литэратуры. Между тем, в своем кругу они откровенно говорят, что чего стоит. В этом плане книжка Костецкого доставляет. Ігор Костецький (псевдонім Івана Вячеславовича Мерзлякова, 1913–1983) “Стефан Ґеорґе: Особистість, доба, спадщина”. Вибраний Стефан Ґеорґе по українському та іншими, передусім слов’янськими мовами. Видали Ігор Костецький, Олег Зуєвський. Штутґарт: На горі, 1971. У двох томах. Том 1. ст. 28 – 206. Національне відродження поневолених народів, як правило, відбувається невідривне з відродженням мовним. Та на українському ґрунті утворився з того особливий феномен. Парадокс його — небувалий в історії ніякої іншої національної культури — полягав у тому, що якраз нова літературна мова стала за головну внутрішню перешкоду в розвитку українців як нації. Істотну українськість мовомислення у Сковороди вельми чуйно визначив у своїй статті І. Дзюба: Але, зрештою, до Сковородиної мови легко призвичаїтися, бо, не зважаючи на свою часом ненародну лексику (врахуймо важке становище Сковороди, який мусів сам вперше виробляти філософський «глагол»), це все таки мова глибоко народно-українська за своєю структурою, «ходою», духом, інтонаціями, не кажучи вже про образність; навіть чимало загальнослов'янських, давньослов'янських та російських слів збуваються в Сковороди свого питомого значення та набувають трохи інакшого, «українського» (цікаво простежити ці аберації та порівняти їх з мовою особливого типу філософствуючих мужиків, які є і нині на Слобожанщині та Донбасі) звучання. Українська літературна мова, позасумнівна річ, була б принципово відмінна від тієї, якою вона є сьогодні, якби в її основу лягла сковородинська модель. Інакшу кількісно-якісну ролю відограли б у ній і народно-селянські елементи, елементи «котляревщини». Передусім це була б уже з початком XIX сторіччя мова всеосяжна. Активне життя Сковороди у трьох культурних мовах, грецькій, латинській та давньослов'янській, органічне включення ним розмовної мови усіх тодішніх суспільних шарів у свій язиковий всесвіт утворило для того вже всю базу. Коли б йому й справді залежало на укладанні спеціяльного курсу любомудрія, він не лишив би, можна поручитись на ґрунті показаного вище, ані одного поняття не «українізованим» на свій ріб. Вистачило б на те і культури, і фантазії. Усього лиш одним поколінням пізніше таке стало враз неможливе. У творчості Шевченка українське життя звужується до одної-єдиної теми. До цієї теми була приладована й Шевченкова українська мова, приладована настільки невідчепно, що до всього іншого — в тому числі й до всіх інших сторін особистости самого Шевченка — мова ця неспроможна була навіть і приторкнутись. У тому, власне, й заліг принцип усіх бід. Шевченкове «нехай я буду і мужицький поет», сказане, можливо, з упертости чи, зрештою, просто спересердя, стало навроченим. Його прийнято за догму, з нього зроблено ритуал. Мова, первісно постала з елементів, що були справді в ужитку певної суспільної верстви, незабаром — либонь непомітно для самих її прапороносців — переросла у щось наскрізь умовне. Хоч воно усе менше й менше покривалося з буттям цілости народу, зокрема з буттям його непросвіченої частини, узято за священний закон, що просвічувати її годиться саме цим умовним мовоканоном. З українства виникла наче особлива спортивна пристрасть. Воно перетворилось на забавку з неймовірними правилами гри. Заприсяжені учасники цієї дорогої забавки, в усьому іншому люди як люди, при виконанні української професії зобов'язувались до примітивного сюсюкання і, тим самим, до відповідного — сказати б: залізного — обмежування кругозору. На поодинокі видатні постаті, які намагались — чи то поширенням самих мовомисленних меж, чи то взагалі духових обріїв — порушити лад іконописного просвітянства зворотом до сковородинського всесвітянства, накладано анатему О существовании этой книги я впервые узнал у Грыцака, который сжато комментировал это место. Согласно Грыцаку - и здесь он абсолютно прав - украинофилы выбрали "котляревщину", поскольку "староукраинский книжный" язык Сковороды уж больно смахивал на русский литературный. (Comment on this)
Sunday, July 12th, 2009
12:17 am	Про "шану та повагу" до дэржавнойи мовы Одна из самых сложных проблем русского населения Украины - публичная артикуляция своего отношения к мове. Украинизаторы разводят русских как последних лохов, предлагая на выбор всего два варианта поведения. Во-первых, в гомеопатических дозах ими допускается публичное поношение мовы - чтобы показать, насколько это неправильно и некрасиво. Естественную здоровую эмоциональную реакцию товарищи украинизаторы намеренно транслируют в непросветленном светом логоса, неотрефлектированном виде, таком, чтоб было непонятно, а чего, собственно, гражданин добивается. И тут начинается во-вторых. На сцену вылазит украинизатор с "конструктивом", предлагая "шануваты та поважаты" мову. И люди охотно ведутся на эту тупую разводку. В том числе потому, что она входит в резонанс с исповедуемы в широких массах советского реднека пролетарским интернационализмом. Между тем, за красивыми словами про "шану та повагу" скрываются мерзейшие вещи, вытащить которые на всеобщее обозрение поможет метод аналогии. *** Кто бы из нас и где бы не жил, каждому хоть раз да приходилось попадать в ситуацию, когда приятель (сосед, друг детства, родственник) дыша вам в лицо перегаром и брызгая слюной, вцепившись мертвой хваткой в ваш  рукав, произносил сакраментальную фразу: «Ты меня уважаешь?» И не дожидаясь уверений в крайнем почтении, сразу переходил к сути дела, состоящей в предложении сию же минуту распить с ним поллитра. Ситуация во многих отношениях неприятная. Сосед – назовем для удобства эту парадигматическую фигуру Виктором, когда трезвый, просто замечательный человек, охотно помогающий вам во всяких мелких домашних хлопотах. С коллегой вас связывают какие-то общие дела и портить с ним отношения явно не с руки. Еще неудобней отказываться выпить с начальником. Как ни верти и не взвешивай потенциальные конфликты, все же, если вы не желаете спиться, единственно разумной стратегией поведения в подобном случае будет сказать: «Витёк, я тебя, конечно, очень уважаю, но пить с тобой не буду». Сказать с подобающей твердостью, иначе Витя, - а пьяные за версту чуют слабину, - не успокоится, пока не уломает вас «уважить» старика. Акцентирую внимание на том, что гипотетический выпивоха во многих отношениях может быть прекрасной души человек, так что, говоря об уважении, вы ни капельки не покривите душой. Алкогольный вывих мышления вправить по ходу дела еще никому не удавалось, но протрезвев, Витя вряд ли будет жить обидой. Любому человеку в здравом уме и трезвой памяти понятно - взаимное уважение не тождественно согласию на совместную выпивку. Представим более экстремальную, и, по правде сказать, экзотическую, но вполне реальную, ситуацию. Ваш сосед по лестничной клетке - пожилой гей, назовем его для удобства Андреич. Я, при всем негативном отношении к гомосексуализму, как и подавляющее большинство людей, не стану просто так с кондачка – ради принципа – обзывать такого соседа гнойным пидаром и бить ему морду только и исключительно по причине его нетрадиционной сексуальной ориентации. Наоборот, у нас могут сложиться вполне дружеские и приязненные отношения. Что помешает вам, при наличии общих интересов обмениваться с ним книгами и фильмами? Чем чорт не шутит – дело может дойти и до того, что вы, уезжая в отпуск, дадите ему ключи от квартиры, и попросите его поливать цветы и проветривать комнаты. Вряд ли что поколеблет столь безоблачные отношения – ровно до тех пор, пока кто-то из вас не решит скорректировать чужие жизненные принципы. Представьте себе, в один прекрасный субботний вечер, к вам заваливается сосед-гей с двумя мальчиками, и начинает напористо зазывать вас к себе на оргию, рассказывая, что второй мальчик - ваш. Не теряя времени, он лезет в карман вашего пальто и вытаскивает из портмоне деньги, объясняя, что мальчик дорогой, но очень хороший и вам несомненно понравится: «И даже не пробуй отказываться – ведь ты меня уважаешь?» Не надо быть провидцем, чтобы предсказать, какими эпитетами спустя минуту вы станете награждать Андреича и всех его единомышленников. Понятно, после такого никакого уважения к образу жизни и устроению мыслей соседа у вас не останется. Наконец, третья ситуация. Представьте себе, что под вами живет некий бухгалтер Ющенко, по стечению обстоятельств – ради обнажения сути дела несколько облагородим реальные предпочтения этой категории людей – заядлый флойдоман. Вдобавок ко всему, считающий, что человечество явно недооценивает всемирно-историческое значение творчества группы Pink Floyd. А потому, придя домой, врубающий музыкальную систему на всю катушку не токмо для услады собственных ушей, но и для эстетического воспитания соседей. Имея некоторый опыт общения в таких ситуациях, могу засвидетельствовать, что разговор неизбежно скатывается на выяснение вопроса об уважении личности и музыкальных вкусов соседа. Как бы вы до этого не относились к музыке Pink Floyd'а, благоприобретенная пожизненная аллергия на нее гарантирована, а меломан бухгалтер Ющенко становится вашим личным врагом, возбуждающим куда более интенсивные и устойчивые негативные эмоции, нежели вышеупомянутый гей Андреич. А теперь попробуем сконструировать некую гипотетическую ситуацию, объединяющую в себе три вышеописанные. Итак, к вам в дом без спросу заявляется некий Виктор Андреич Ющенко и, начав с сакраментального вопроса «Ты меня уважаешь?», сообщает, что из уважения к нему вы должны сегодня всенепременно посетить оргию с мальчиками, на какие цели и обязуетесь немедленно выложить требуемую сумму денег, а пока Виктор Андреевич Ющенко ходит за бухлом и снимает мальчиков, вы, дабы к его возвращению прийти в потребное для предстоящей оргии состояние ума, должны слушать классный музон, раскрывающий каждому культурному человеку глаза на необыкновенную пользу мужеложества для духовного развития личности. Собственно, реальный Виктор Андреич Ющенко, фигурально выражаясь, только тем и занимается, что затаривается косорыловкой и снимает мальчиков за наш счет, чтобы зазвать нас на оргию, по дороге на нее тщательно проэкзаменовав нас по вопросу о созидательной роли гомосексуализма в истории человеческой культуры. *** Каков общий знаменатель всего вышеописанного? Очевидно, источником конфликта во всех вкратце очерченных ситуациях является нарушение неким индивидом негласно принятой социальной дистанции и его вторжение в приватное пространство другого человека. В странах со старыми демократическими традициями подобный сценарий поведения маловероятен, тогда как на постсоветском пространстве неотразимый аргумент «Ты меня уважаешь?» звучит на каждом шагу. И это многое в делах наших скорбных объясняет. Автор не является ярым сторонником демократии западного образца, но вынужден признать: эмансипация сферы частной жизни из душных объятий социума и государства является великим завоеванием западного общества. Люфт между обществом и индивидом, дополняемый точно таким же зазором между гражданским обществом и государством, создает предпосылки свободного развития личности и гарантирует возможность свободного образования ассоциаций граждан. Над большинством моих сограждан, увы, довлеет совсем иной, советский социальный опыт. Тогдашнего Виктора Андреича звали немного иначе, да и лексикон у него был несколько другой, но в убойном аргументе его морального воздействия – «Тебе что, совецкая власть не нравится?» - отчетливо проступает все тот же алкогольный силлогизм «Ты меня уважаешь?» Неудивительно, что те самые люди, что в не столь давние времена – чтобы не оторваться от коллектива и уважить мнение общественности – неукоснительно посещали университеты марксизма-ленинизма, открытые партсобрания, митинги и демонстрации, дежурили в добровольных народных дружинах, перечисляли зарплату в неведомо какие фонды, органически неспособны сказать «нет» очередной добровольно-принудительной раздаче нового идеологического пойла («нормы», как сказал Владимир Сорокин, но развитие этой метафоры уведет на уж очень далеко в анально-скатологические дебри). У них нет ощущения ценности и реальности приватного пространства и частной жизни. По той же самой причине они неспособны к самоорганизации в ассоциации и общества, отстаивавшие бы их права и интересы. Те же, кому дороги идеалы приватного существования и гражданского общества, должны ответить Виктору Андреевичу Ющенко на его алкогольный силлогизм следующее. Во-первых, чувство уважения, как и любви, благоговения, относится не просто к приватной, но к глубоко интимной сфере. Посему обсуждать с человеком, кого и что он уважает, а кого нет, и почему, не буде на то инициативы с его стороны, по меньшей мере бестактно, а по сути неприлично. Во-вторых, интимная природа уважения несовместима с заранее предписанными Виктором Андреичем Ющенко формами его проявления. Не существует никакой связи между гипотетическим уважением к этому субъекту с его жизненным ценностями и обязательством, нажравшись вместе с ним до потери человеческого облика, совокупляться с мальчиками в ритме гопака. Априори, то бишь до оглашения всех своих претензий, все, на что он мог рассчитывать это доброжелательное приятие его таким как он есть, со всеми своими ценностями и убеждениями. Между прочим, социальной проекцией этой базовой благожелательности к окружающим будет лояльность – минимум, но одновременно и максимум требований государства к гражданам; очевидно, что т.н. «знаки уважения» к символам государства на самом деле знаки лояльности, искренние или нет, безразлично. В-третьих, Виктора Андреича следует проинформировать, что имеются иные, нежели у него, представления о структуре реальности, системе ценностей и стиле жизни, в принципе исключающее употребление водки, мальчиков и клевого музона.   *** Лояльность к мове, прапору, Шевченке и прочая - и "шана с повагой" суть принципиально разные вещи. Опять же, это рельефно выступает на примере жизненных ситуаций. Предположим в вашем городе мусульманская (иудейская) община собирает подписи под петицией о строительстве мечети (синагоги) и пожертвования под это дело. Лояльность к религиозной общине и ее пожеланием означает только одно - лояльный обыватель не выступает и не агитирует против них. Теоретически, я могу подписаться под петицией и даже внести некую сумму денег на стройку, но эти действия по отношению к концепту лояльности сугубо факультативны. Лояльность не предусматривает никаких положительных обязательств. Например, лояльность к иудеям означает всего лишь воздержание от антисемитских действий и высказываний. "Шана и повага", наоборот, предписывают некие позитивные действия в отношении объекта "шанування". И потому ничего, акромя украинизации, не означают. Ergo, публичной конструктивной позицией по мове русских людей должна быть подчеркнутая лояльность. И уже из перспективы демонстративной лояльности любые поползновения в направлении "шаны та повагы" можно трактовать как противозаконные и антиконституционные. (Comment on this)
Friday, July 10th, 2009
2:45 am	Об украинских школах в РФ Давеча товарищи свидомиты снова вылезли со старой бодягой про отсутствие украинских школ в РФ, увязывая их открытие с перспективой сохранения русскоязычного образования над подвластной им территории. Советские товарищи, в чем не сомневаюсь, дали проискам укрофашистов самый решительный отпор. Умолчав, по обыкновению, о самых существенных и важных вещах. По порядку. Никаких "миллионов" "украинцев" в РФ нет. И никогда не было. Есть несколько миллионов граждан РФ, русских по национальности, которые - иду против совести на уступку советской терминологии - имеют украинские этнические корни. Реально, предки большинства этих людей, будучи выходцами из Малороссии, никакой украинской национальной идентичностью вообще не обладали. Это относится как к потомкам кубанских казаков, так и к потомкам столыпинских переселенцев, не говоря уже об автохтонном населении Воронежской области. Чтобы ни думали на сей счет товарищи большевики. Понятие диаспоры в социологии раскрывается на основе представления об индивидуальном членстве. Украинцев" в РФ ровно столько, сколько членов в украинских организациях (если подойти к делу неформально - сколько подписчиков у украинской прессы и зрителей украинских телеканалов в РФ) - тысяч пятьдесят. Чтобы не говорил здесь советский паспортист. У каждого права есть позитивная и негативная сторона. Право свободы собраний предусматривает право гражданина не посещать эти собрания. Право не есть обязанность. Потому если украинские товарищи хотят что-то предъявить властям РФ, пусть приводят факты препятствования властями реализации прав соотечественников. С равным успехом можно судить об уровне антисемитизма на Украине по числу евреев, регулярно посещающих синагогу.  За скобками остается вопрос, на кой ляд людям в РФ нужна мова? Владение ею абсолютно нефункционально и нужно разве что для работы украинским активистом. Профессия это штучная и как правило передается по наследству, навыки приобретаются в семейном кругу - образование для этого не нужно. PS.. У Крылова есть прикольный рассказик о превращении права в обязанность.  Вошла Рахиль. Её голова была закутана всё тем же чёрным платком. Неделю назад нацистские молодчики поймали её на улице и насильно обрили голову. Её привезли домой на полицейской машине: она кричала, вырывалась, и чуть было не порезала лицо одного из парней отнятой у него же бритвой. Аккуратный немец, улыбаясь и кланяясь, предъявил Высокородному Господину Абрахаму Оппенгейму соответствующий пункт Положений об Избранном Народе, где чёрным по белому было сказано, что Высокородные Еврейские Женщины обязаны наголо брить голову... Там была ещё какая-то мерзость про ногти, вспомнил Абрахам. Кажется, их надо стричь под корень. - Я больше не могу, - тихо сказала Рахиль. - Я так больше не могу. - Что на этот раз? - помолчав, осведомился господин Оппенгейм, вертя в руках перо. - Приходили люди из этой новой школы... и сказали мне... что наш маленький... - Рахиль не договорила - голос перехватило от рыданий. Абрахам понял, что речь идёт о младшем сыне. С тех пор, как его заставили ходить в эту отвратительную нацистскую "ешиву", мальчика словно подменили. - Они проходили Закон о Субботе, и спрашивали детей, чьи родители работали в субботу... и наш сын!.. прямо на уроке... что я... прибиралась по дому... Господин Оппенгейм опустился в кресло и тяжело задумался. Нарушение Закона о Субботе грозило серьёзными неприятностями. С тех пор, как в проклятом тридцать третьем году к власти в стране пришли сумасшедшие хасидим с этим полукровкой Гитлером во главе, "еврейские законы" (так обычно назывались Положения об Избранном Народе) становились всё строже и строже. Но Имперский Закон о Субботе был введён одним из первых, и соблюдался особенно тщательно. Всё началось с жуткой "хрустальной ночи", когда "возмущённая толпа" немцев и евреев, науськанная раввинами, разгромила все еврейские лавочки и магазины, открытые в Святой День. Потом полиция взяла манеру отлавливать в субботу евреев, спешащих по делам, или просто несущих в руках какой-нибудь груз. Первоначально дело ограничивалось штрафами, но данные о нарушителях заносились в личные дела, которые по первому требованию предоставлялись в хасидские синагоги... Абрахам поёжился. Нет, в который раз подумал он, надо было уезжать, пока была такая возможность. Эмиграцию евреев окончательно запретили в тридцать шестом, когда нацисты окончательно утвердились в своей бредовой концепции прямой зависимости благополучия Рейха от положения дел с Избранным Народом и его религиозным рвением. - Может быть, мы всё-таки воспользуемся предложением господина Вольфа? - осторожно спросил Абрахам. Господин Вольф, пронырливый полукровка из негалахических (евреем он был только по отцу, и не торопился с гиюром, несмотря на нажим со всех сторон), умело пользовался своим двусмысленным положением, состоя одновременно в дюжине разных нацистских организаций. Он везде числился на вторых ролях, но везде имел доступ к разного рода бланкам с печатями, на чём и делал свой гешефт. Не так давно он предлагал господину Оппенгейму некий сомнительный комплект справок, вроде бы позволяющих оформить кратковременный выезд за пределы Рейха. Например, в Швейцарию, откуда многие бежали дальше, за океан. Проблема была в том, что выезд оформлялся без детей. Выпустить еврейского ребёнка за границу - этого нацистские власти допустить не могли. Рахиль подняла голову. Глаза её были сухими. - Это наш сын, Абрахам. Какой бы он ни был, это наш сын. - Ты настоящая еврейская мать, - пробормотал Абрахам нацистский лозунг. - Ты знаешь, - уныло добавил он, - позавчера я застал нашего сына в своём кабинете. Он рылся в книжках, что-то искал. Возможно, запрещённую литературу. Чтобы донести на меня, конечно. За что он меня так ненавидит? - Доктор Фройд сказал бы... - начала было Рахиль, и тут же замолчала. Сочинения доктора Фройда, содержащие в себе грязные антиеврейские инсинуации, были торжественно сожжены хасидами накануне прошлого Йом-Кипур, официально заменившего в Германии Новый Год. Внизу что-то зашуршало: старая Марта вытирала пыль в гостиной, как всегда, напевая себе под нос какую-то песенку. - Я больше не могу, - повторила госпожа Оппенгейм. - А ведь ты был активистом... агитировал за них. Абрахам потупился: он терпеть не мог напоминаний о том, как он, старый человек, маршировал с жёлтым могендовидом на рукаве, и вскидывал руку в нацистском приветствии. - Я думал о нашем народе, - как обычно, ответил он. - Я думал, что немцам нельзя больше доверять власть. После той войны, которую они развязали. После поражения. После революции. После этой пародии на республику, как будто немцы могут жить при республике... Я думал, что мы, евреи, наконец должны исполнить свою историческую миссию, возглавить эту страну, вывести её из этого европейского Египта... И что наша религия, наконец, возрождается. Я никогда не был особенно религиозным, но когда я видел, как по всему Берлину горят ханукальные свечи - моя душа пела... Мы все ошибались, - горько закончил он. - Теперь я думаю, что социал-демократы были во многом правы. Нацистов привели к власти крупные немецкие тузы. Они прикрылись нашим народом, как грязным носовым платком, чтобы снова обделывать свои обычные дела. Абрахам помолчал. - Не знаю, когда я это понял. Наверное, когда я впервые увидел полицейского, бьющего еврея с криком "Учи Тору". Или когда мне впервые не пустили в кафе в субботу. Или когда... Рахиль посмотрела в лицо мужу. - Как ты думаешь, будет война? - тихо спросила она. Абрахам пожал плечами. - Ещё месяц назад я сказал бы "нет". Сказал бы, что они не безумцы - воевать с Англией ради никому не нужного клочка земли. Но... знаешь, вчера я шёл мимо школы. На плацу стояли дети. Немецкие дети. Они просто стояли с поднятыми руками, и кричали. Знаешь, что они кричали? И как они это кричали? - "В следующем году в Иерусалиме", - прошептала Рахиль. - "В следующем году в Иерусалиме". - Им нужен повод, - заключил Абрахам. - Им нужен только повод. Защита еврейского народа, ихуй* между немцами и евреями - это повод. Иерусалим - тоже повод. Внизу что-то упало и покатилось. Госпожа Оппенгейм вздрогнула. - Не будем больше об этом... Хотя бы сегодня, Абрахам, не будем, - нервно сказала она, и тут же продолжила: - Я была у Руфи. И слышала... страшные вещи. О "специальных поселениях". Где евреев заставляют соблюдать все шестьсот тринадцать мицвэс. Насильственно заставляют. Полагаю, что если всех детей, имеющих малороссийские корни, российские власти заставят получать образование на мове, свидомиты сочтут это актом вопиющей украинофобии. (1 Comment |Comment on this)
Thursday, July 9th, 2009
1:55 am	Неизвестный геноцид украинцев Літопис Величка зберігся в єдиному списку. Він не був розпо­всюдженим читанням і сумнівно, щоб міг справити вплив на масову історичну свідомість. За винятком батька й сина Полетик про нього мало хто й знав. Натомість літопис Грабянки користувався надзви­чайною популярністю: відомо близько 50 списків, переважно 1750—1760-х pp., але їх продовжували копіювати впродовж усього XVIII ст. Грабянка, як відомо, був одним із авторів так званого "хозарського міфу" походження козаків. Козаки, вони ж, за Грабян-кою, "народ Малороссийской страни", є нащадками одного із скіф­ських племен, яке в давнину відоме було як алани, або ж як хоза­ри74. Першопочатки "малоросійського народу" у Грабянки надзви­чайно давні, навіть давніші за Київську Русь, але лежать переважно у степовій історії. Знання Грабянки (як і будь-кого у XVIII ст.) про хозарів були більш ніж туманні, та інтуїтивно він визначив, що ко­ло народів, серед яких варто шукати найдавнішої історії "хозарського козацького народу", це світ євразійських кочівників: гунів, аварів, печенігів, половців, татар. Історія "хозарів-малоросіян" та історія Київської Русі у Грабянки перети­наються лише один раз: хозари володіли Києвом "и иними нікіими странами", побирали із слов'ян данину; варязькі князі (Аскольд і Дір, Олег та Ігор) відбирали у них законні землі навколо Києва, а Святослав Ігоревич переміг їх та взяв "стольний град" Білу Вежу. Цим контакти малоросіян із Руссю й обмежилися. Увесь епізод за­ймає менше однієї сторінки у виданні 1854 р. Как видим, в сознании запожского казачества Киевская Русь была лютым врагом, разорившим славное государство древних укров. Как продолжает Алексей Толочко, вплоть до М. Максимовича малороссами никаких претензий вообще не выдвигалось: У нас є щаслива можливість дізнатися, як читали літопис Грабя-нки і яку науку з нього видобували освічені українці XVIII ст. У 1725 р. Яків Маркович записав у своєму щоденнику під 1 червня кілька по­дій: приїзд "панів Гамалій", відвідини "в таборі" Миклашевських, а також візит "до прилучай пп. Федора, Горленка и прочиих, где кни­жку писанную літописную о козаках взялисмо для прочитання". Книжкою цією виявився саме літопис Грабянки. Після ще кількох розваг дня (кулачного бою між своїми та гамаліївськими козаками) Маркович вирішив заглянути в літопис. Ось на що він звернув ува­гу і ось з яким образом найранішої української історії залишився: "Книжку тую, позиченную, літопись, читаючи начиталисмо: 1-to, что козаки от річки прозиваемой Козара назвались, первей, козара-ми, а потом, за временем, прозвани козаками. 2-do, князи их козарс-тіи обладали кіевскою и другими странами, а взимали дань от дво­ра, по білковой шкурі, а от плуга по шелягу. З-tio, Гедим, вел. князь литовскій, подбил под свою область Кіев и другіе сторони и наміс­ником там своим оставил князя Голшанского. 4-to, 1471 року, Казімир четвертій, король полскій, княженіе кіевское на воєводство перемінил" і т.д.75 Між "по-друге" і "по-третє", між часами, коли хозари побирали данину на слов'янах і "литовським завоюванням", саме там, де ми очікували б знайти бодай згадку про Київську Русь, Маркович не відзначив нічого суттєвого для українського минулого. Та важко його в тому й винуватити: в літописі дійсно немає жодних відомос­тей з києво-руської історії. Літопис Грабянки можна без перебільшення вважати найвпли-вовішим історичним синтезом України XVIII ст. Його активне істо­ріографічне життя продовжила публікація тексту Ф. Туманським 1793 р. у журналі "Российский магазин". Утім, менш відомі спроби української історії XVIII ст., численні рукописні "короткі літописи" чи навіть опубліковані друком тексти, також не включають події київського минулого у свій виклад. Українська історіографія XVIII ст. твердо тримається "козацького міфу". XIX ст. успадкувало "козацький" міф. Від 1820-х pp. сприйнят­тя української історії формувалося двома великими синтезами — анонімною "Историей русов" та "Историей Малой России" Д. Бантиша-Каменського. Обидві з'являються в активному обігові приблизно в один час — на початку 1820-х pp.: Бантиш-Каменсь­кий публікує перше видання 1822 р., перше документальне свідчен­ня про "Историю русов" датується 1825 р. (хоча можна припускати ранішу дату створення). Два твори, як гадають, являють собою ідеологічні полюси: історія аноніма — автономістська й романтич­на, історія Бантиша-Каменського — офіціозна й "академічна". Нас, утім, крім хронологічного збігу, цікавить ще одна риса двох пам'яток — при тому, що обидві мають «русь» в заголовку, обидві прак­тично повністю ігнорують давньоруські часи. Літературна доля "Истории русов" — від її сенсаційної появи до 1840-х pp. — була напрочуд вдалою. Псевдоепіграф (приписа­ний Георгію Кониському, архієпископу могильовському) і, швид­ше за все, свідома містифікація, текст упав на сприйнятливий ґрунт. Два покоління російських та українських романтиків у ньому черпали й відомості про минуле України, й загальний смисл україн­ської історії. Під її впливом у різний час перебували М. Максимович, М. Гоголь, М. Маркевич, М. Костомаров, П. Куліш, Т. Шевченко, К. Рилєєв, О. Пушкін, І. Срезневський, М. Погодін та інші78. Коли б не написали "Историю русов" і хто б не був її автором, твір виявився навдивовиж спізвучний із тим розу­мінням історичної правди, який культивував романтизм. "Історія русів" є політичним памфлетом, який подає себе як історичну хро­ніку, вона наповнена апокрифічними документами та промовами, описує події, які не сталися. Довгий час текст вважали достовірним джерелом, розчарувавшись в ньому лише із настанням 1850-х pp. Нова епоха якось раптом і швидко побачила в "Історії русів" всі ті "недоліки", яких так довго не помічали в ній покоління 1820—1840-х pp. Спостережливі скептики ще тоді вказали на низку сумнівних відомостей і тверджень твору, що ніскільки не завадило загальній зачарованості в тексті. Романтизм шукав в історії не доку­ментальної точності дріб'язкових фактів (того, що поет називав "тьмой мелких истин"), а високої поетичної правди. Коли ж "правда" розходилася із фактами, тим гірше для фактів: "нас возвы­шающий обман" був важливішим. Романтизм цілком свідомо "обманювався" "Історією русів" та її образом високого, героїчного й звитяжного минулого козацької України. Читач "Історії русів" виносив з неї враження про українську іс­торію ледве чи не тотожне до уроку Я. Марковича з читання літопи­су Грабянки. Перегорнувши рукопис до кінця, такий читач навряд чи пам'ятав, що десь на самому його початку йшлося про часи київ­ських князів. Якщо розподіл об'єму, відведеного під ту чи іншу те­му, має свідчити про її пріорітетність для автора, треба сказати, що Київська Русь займала далекі маргінеси на карті його історичної свідомості. З усіх князів автор "Історії русів" знає (чи вважає за до­цільне згадати) лише св. Володимира, Ярослава Мудрого та Воло­димира Мономаха. З усіх подій київської історії він (автор) наво­дить лише хрещення Русі (Володимир), влаштування в Києві "училища" та "бібліотеки" (Ярослав), а також одержання від імпера­тора "царського" титулу й корони (Мономах). Три князі й три події супроводжуються трійкою дат: 988 р. (хрещення), 1161 р. (розпад на княжіння) та 1238 р. — нашестя "Мунгальських Татар". Увесь цей виклад займає ледве чи одну (!) сторінку із 257 у ви­данні 1846 р.79 Після цього автор "Історії русів" одразу ж перехо­дить до Гедиміна й литовського завоювання. ...На відміну від "Історії русів", праця Бантиша-Каменського була написана у "вчений спосіб", тобто її автор нама­гався створити виклад історії, базований на документах і джерелах. "История Малой России" виявилася цілком успішною: 1830 р. вий­шло друге видання, а 1838 — третє (ще одне видання з'явилося в 1903 p.). Успіх було забезпечено як тим фактом, що то була перша спроба подібного роду, так і досить пристойною підготовкою до іс­торичних занять її автора. Якщо до "Истории Малой России" застосувати той же крите­рій, що й вище до "Історії русів", тобто обсяг тексту як показник ва­жливості теми чи епохи, виявиться, що обидва тексти збігаються в оцінці місця Київської Русі в історії України. В обох "історіях" три з половиною століття київської історії до нашестя монголів далеко поступаються часам "литовського" панування і цілковито гублять­ся на фоні докладного, неспішного й любовного викладу історії ко­зацтва. У виданні 1903 p., що повторює останнє прижиттєве, Бан­тиш-Каменський відвів лише 7 сторінок із 492, тобто менше 2 відсо­тків обсягу81. Порівняно з половиною відсотка в "Історії русів" це було майже чотирикратне збільшення, але все ж таки величина мік­роскопічна. Математик міг би сказати, що при обчисленнях такою величиною можна знехтувати. (Comment on this)
Friday, July 3rd, 2009
10:33 am	Галенко-1 В давние времена кинул я на форум Философской газеты один расово познавательный текст, раскрывающий роль "украинства" в истории Киевской Руси. А поскольку народ там по мове не ботал, пришлось перевести. Перевод машинный, корявый, хотя я немного подправил для удобочитаемости. Все, что касается современных украинских дел, опущено как нерелевантное тематике того форума. Впрочем, это незначительная и не главная часть текста, см. оригинал: Мова наша холопська Галенко, насколько я понял, напечатал дайджест работ: Гакана Эрдема (Hakan Y. Erdem. Slavery in the Ottoman Empire and its Demise, 1800-1909. - Macmillan Press, 1996), Галиля Иналджика "Рабство в Османской империи" ("The Servile Labor in the Ottoman Empire". The Mutual Effects of the Islamic and Judeo-Christian Worlds: The East-European Pattern / ed. A.Ascher et al. - New York, 1979, pp. 25-52) и Галиля Сагиллиоглу (H. Sahillioglu. "Slaves in the Social and Economic Life of Bursa" in Turcica, 1985). *** Уже давно подмечено, что в славянских языках много слов, именующих детей или младших членов семей вместе с тем имели значение невольник: чада, отроки, мальчики, дети, девчата, парни, челядины и челядинки. Бросалась в глаза и развитая синонимия. Встал вопрос, почему этого не происходило со словами, которые обозначали других родственников. Филологи не предложили удовлетворительного объяснения этого явления, хотя и собрали немалый материал. Прежде чем разобраться с двойным значением слов для обозначение славянских детей, следует задуматься, не задевала ли работорговля славян еще во времена формирования славянских языков? Намек возникает уже из факта созвучности в европейских языках полиэтнонима "славянин" с понятием "раб" (в особенности в английское: Slav - slave), а также в арабском (слово саклаб имело два значения еще в XIX столетии). В своей статье "Авары и славяне" (что появится во втором томе украинского издания "Происхождения русов") Омелян Прицак привел убедительные доказательства того, что это не совпадение, что оба слова имеют общее происхождение - тюркский глагол "сакламак", которое означает "беречь, предохранять". Его производное, что означает охранника (саклаг, саклав), составило основу для греческого "склавин" и латинского "sclavus". В европейских языках они появились только во времена существования Аварского каганата. Аварские склавины были воинскими поселенцами, каких авары размещали на пограничье - между прочим, точь-в-точь, как это было при Аракчееве. Их рекрутировали из подчиненного местного населения, которое по современной терминологии можно отнести к славянам. Только тогда они так не назывались и никакого славянского единства не сознавали. После того, как в конце VIII столетия Аварское государство разгромило Франкское королевство Карла Великого, склавинские предводители основали собственные государства и унаследовали идентификацию "склавинов", для которой со временем была создана соответствующая мифология. Аварская идея принуждать невольников к воинской службе не была новой. Еще Геродот сообщал, как скифы принуждали воевать подчиненное население. Такие войска существовали в центральной и Восточной Европе и непосредственно перед аварами - они были известные под именами венетов и антов, соответственно германского и восточно-иранского происхождения. Новым в них было то, что они проходили специальную военную подготовку, что и позаимствовали авары. Склавинские войска имели и другие современные аварам степные государства. В частности, правители Великой Булгарии стали впервые титуловаться "властителями склавинов". Существовали они и у хазар, от которых они и стали известны арабам вследствие соперничества за Кавказ. Эффективность склавинских войск аваров принесла им славу. О них писали Прокопий Кесарийский, Иордан, Псевдо-маврикий. Арабы, познакомившись с этим новым войском в войнах с Хазарским каганатом, завели его и у себя. С этой целью они заставили служить себе пленных склавинов. Конечно, они переняли именно турецкое название этого войска, которое в арабском языке зазвучало как саклаб или саклаби в единственном числе и сакалиба - во множественном. Арабы, как и многие другие народы домодерной эпохи, были уверены в существовании якобы природного разделения труда между народами. Впервые познакомившись со склавинами как невольниками, они отнесли их к другим диким народам, которые по их убеждению были созданы для снабжения невольниками, а места, откуда вывозили сакалиба - Азовское море с Керченским проливом и речкой Дон - получили соответствующее название "Нагр ас-сакалиба", то есть "саклабский пролив", наподобие того, как португальцы называли побережья Западной Африки то Золотым берегом, то Берегом слоновой кости, и, конечно, Невольничьим берегом (между устьями рек Нигер и Вольта). Итак, даже найдя при халифе Мутасиме (833-842) лучших кандидатов для невольнического войска - турок, арабы были готовы потреблять большое количество сакалиба в роли обычных невольников. На этот спрос сумела ответить торговая кампания Раданийя, состоявшая преимущественно из еврейских купцов, что базировалась в бывший римской Галлии. Они получали склавинов, которых франки брали в плен во время войн с аварами, и переправляли их в Андалузию, ближайшую исламскую страну, а оттуда на Ближний Восток. Работорговческие фактории в Галлии процветали, и арабы сами не раз делали набеги на них, ища невольников. Память об одном из таких набегов сохраняет крупнейшая мечеть в Кордове, тогдашней столице Омейядского халифата, построенная за счет выручки из захваченных в тех факториях невольников. Рахдониты сохранили свой бизнес и после уничтожения Аварского каганата. Этот факт уже свидетельствует о каком-то согласии с местным населением, ведь рахданиты не имели своей армии, чтобы захватывать силой в плен. Они лишь организовали рынки, назначали цену, заказывали товар, и вывозили его. Самих же невольников на рынок наверное приводили, как и много позже в Африке, их собственные земляки. Рахданиты выступали агентами невольнического рынка Арабского халифата, и любая власть, которая стремилась к обогащению и требовала средств на свои государственные амбиции, откликалась на запрос этого рынка. Существовал ли другой выбор? Только теоретически. Центральная, не говоря о Восточной Европе, были к тому времени оторваны от рынка цивилизованного мира. Чтобы получить средства в забитом захолустье, надлежало найти здесь не только товар, на который был спрос, а и организовать его доставку и продажу. Без соответствующего опыта на это напрасно было надеяться. А конкуренция со стороны соседних амбиционных предводителей, втянутых в рынок, не оставляла в условиях безгосударственности времени на стратегические подходы. Ответить на запрос невольнического рынка было проще и выгоднее. Работорговля была основной приманкой для викингов в Центральной и Восточной Европе. Другими местными товарами, которые интересовали международную торговлю и предназначались к далеким перевозкам, были меха, мед, воск. Но викинги попали сюда сначала как охранники караванов для раданитов. В первой половине IX века они захватили этот бизнес. Для этого у них уже имелся опыт, а также воинская сила и организация, которые давали возможность увеличить поставку невольников за счет принуждения местных племен. Конкуренция группировок викингов в борьбе за местные ресурсы и пути сообщения оказывала содействие появлению династий в Чехии и Польше. Продавали подчиненных славян и мадьяры. На Балканах этим промыслом занимались местные склавинские вожди. В Восточной Европе победил один из родов викингов, который, породнившись с хазарскими каганами, обеспечил себе контроль над путем "из варяг в греки" и сделал своей столицей Киев. Византийский император Константин Порфирородный в связи с описанием днепровского торгового пути сообщает о собирании киевскими князьями от подчиненных древлян и дреговичей дани, которая называлась полюдьем и, очевидно, была славянской народной этимологией скандинавского polutaswarf (набег). Это слово прямо подсказывает, что считали славяне главной целью варяжских набегов. Оно также объясняет, почему Константин Порфирородный не упоминает ни об одном другом товаре, кроме невольников, которые переправляли по этому пути, а договоры между византийскими императорами и киевскими князьями тоже прежде всего касаются работорговли. Агрессивный Святослав стремился покорить безгосударственное славянство и контролировать пути, которые вели на Ближний Восток. Кроме пути через Византию его интересовали пути через Волгу, Кавказ и Хорезм. Для этого он разбил волжских булгар и хазар, но погиб в борьбе с печенегами и византийцами. Его сын Владимир активно занимался также традиционным окружным путем раданитов через Прагу и Западную Европу. Варяжский режим выступал, как видим, жестоким угнетателем славян и других народов Восточной Европы и по сути был режимом иностранных завоевателей. Жестокостями обозначили викинги свое военное преимущество и во всей Европе. Тем не менее именно в Восточной Европе их завоевательная карьера была наиуспешной, так как она, кроме военного преимущества, опиралась также на контроль за торговым обменом с мощнейшими тогда центрами экономического тяготения мира. Итак, славян нельзя назвать какими-то уникально бессердечными, тем более, что родители отказывались от детей также в Западной Европе, в особенности во время голода. Следы этого видно из хорошо знакомой сказки про "Мальчика-с-пальчика", не говоря про откровенно конкретные законы, которые запрещали продажу собственных и краденных детей (плагиат) в западноевропейских странах XI-XII столетий. Тем не менее среди славян это явление приобрело большое распространение и просуществовало дольше в силу экономической периферийности, когда центральные рынки могли выгодно диктовать свою волю. Экономическая отсталость и была той причиной, почему даже славянизация варяжской династии в Киеве и внедрение христианства не изменило сразу сути режима. Русские летописи избегают прямо говорить о работорговле. Тем не менее иногда редакторы теряли бдительность и пропускали какие-то важные свидетельства. Скажем, то же полюдье упоминается вместе с другими разновидностями дани, собственно данью, вирами, продажами. Летописи упрекают новгородских князей Вышату и Яна за то, что те вместо далеких походов грабили собственных подданных. Летописный рассказ про Игорев поход показывает, что собирание полюдья действительно было предметом договоров между славянскими вождями и варягами, но совершалось лишь силой последних. Такая система налогообложения невольниками существовала вплоть до XVIII века у черкесов, каких крымцы и османы держали в покорности. Прозрачный термин "продажа" обычно трактуют как разновидность штрафа, потом налога. В этом ничего странного нет, его, как и полюдье, можно найти в таком значении в довольно поздних упоминаниях XV столетия. Тем не менее в одном случае он звучит прямой причиной обезолюднения края наряду с войнами, чего штрафы и налоги не объясняют. Речь идет о случае 1093 года, когда князю Святославу рассудительные дружинники отсоветовали воевать с половцами тем, что и 8 тысяч отроков не хватило бы князю, и так, "наша земля оскудела есть от рати и от продажа". Во время упомянутого эпизода в Западной да и Центральной Европе плагиат и самопродажа уже исчезали. Постепенно западноевропейцы стали считать эти явления спецификой определенных народов, прежде всего, хотя и не исключительно, славян. Арабские путешественники по Восточной Европе обязательно сообщали о продаже детей во время голодовок и поддерживали образ славян как народа - законного источника рабов. В конце концов европейцы в лице генуэзцев и венецианцев, которые в конце XIII столетие осели в местности, какую арабы во времена хазар называли "Нагр ас-Сакалиба", не случайно назвали свои колониальные владения Газарией (через три века после гибели хазарской империи!). Они же перехватили снабжения невольников на ближневосточные и европейские рынки у византийцев и русов, и еще прямее высказали свое отношение к местным жителям. Юридическим языком документов этническое происхождение невольников описывался термином "de progenie vendibile", то есть "продажного происхождения". Коммерческий успех такого чрезвычайно сложного и рискованного занятия, как работорговля, требовал много разносторонних знаний, соблюдения множества правил. То есть было это занятием людей интеллигентных (в определенных пределах, конечно), и потому терминология, употребляемая ими, должна была быть точной. Учитывая это нетрудно найти объяснение, почему в славянских краях само понятие детей приобрело двойной смысл. Самым прибыльным товаром, а потому главным объектом работорговли были дети, еще точнее, подростки. На это было много причин: прежде всего, рабы, прежде чем попасть на службу, должны были приобрести нужные с точки зрения их собственников знания, привычки, физические и моральные кондиции; кроме того, транспортировать на далекие расстояния и охранять подростков было безопаснее и дешевле. Поэтому даже для войска преимущественно не покупали юношей, опасаясь мятежа. Важной чертой работорговли в средневековье было то, что она была международной торговлей на далекие расстояния. Только не имея надежды возвратиться на родину, раб становился покорным своему хозяину. В отличие от античности, единоверцев запрещалось превращать в рабов, поэтому рабами становились чужестранцы. Ради уменьшения риска бегства пленников как можно быстрее должны были отправлять из родных краев. Чужеземные купцы не задерживались здесь надолго и действовали через местных агентов, викингов, славянских вождей. Это должно было оказывать содействие занесению сюда чужеземных слов, которыми обозначали главный товар. Итак, слова, о которых идет речь, по сути, были жаргоном работорговцев. Т.е., было три пути вывоза невольников из Руси и других славянских краев на Ближний Восток. Первый, западный, вел к раданитам в Галлию и мусульманскую Андалузию. Несмотря на открытые викингами короткие пути, он сохранил свое значение благодаря тому, что в Западной Европе возникли главные центры кастрации славянских невольников, "фабрики евнухов", откуда их поставляли на Ближний Восток. Евнухи стоили по крайней мере втрое дороже обычных невольников, что компенсировало дополнительные затраты торговцев на окружной путь, операцию и убытки по причине смертности оперированных. Судя по тому, что слово сакалиба для арабов от Испании до Хорезма в X-XI столетиях стало означать исключительно евнухов, это был единственныйй путь снабжения этим товаром. Второй, путь "из варяг в греки", как свидетельствуют русско-византийские договоры, функционировал уже с начала X века. Византия была самым тогда привлекательным невольническим рынком. Греческий язык звучал на работорговых рынках Халифата, что свидетельствует о реэкспорте невольников отсюда в Халифат. Вероятно, в Византии возникли и конкурентные центры кастрации, вопреки официальным запретам, - впрочем, судя по их повторениям, не так уж и успешные. В пользу этого свидетельствует присутствие руми, т.е. византийцев, среди саклабов в Арабском халифате. Едва ли так называли этнических греков, скорее он касался саклабов, ввезенных через Рум-Византию. Но румы служили также и в армии халифата. Третий путь вел через район Каспия на Хорезм (Хвалиси). Не случайно и Каспийское море тогда носило название Хвалиского. Хорезм был главным рынком невольников для войск Арабского халифата. Покупали преимущественно турок, но викингам удалось пробиться и сюда со своим "товаром". Арабский географ Ибн Хаукаль в середине X столетие нарисовал такую картину невольнического промысла в стране сакалиба: Одним из знаменитых предметов торга андалузийцев являются красивые девушки-невольницы, захваченные в землях франков и в Галлии, а также евнухи сакалиба. Всех евнухов сакалиба, которые только существуют на земле, привозят из Андалузии, и это потому, что если их привозят в ту страну, их кастрируют. Сакалиба это народ, который происходит от Яфета. Страна, откуда они происходят, протяжна и обширна. Хорасанцы достигают ее со стороны земли Булгар. Если их хватают и привозят в Хорасан, их оставляют некастрированными как они и были, и их тела остаются неповрежденными. Причина такого [разного обращения с пленными] та, что страна сакалиба протяженна и просторна. Морской пролив, который протянулся от океана в область Гог и Магог, пересекает их страну, идя дальше на запад к Трапезунду, а потом к Константинополю, деля ее на две половины. Таким образом, хорасанцы наезжают на половину их страны по всей длине и берут пленных. Андалузийцы же наезжают на ее северную половину со стороны Галлии, Франкии, Ломбардии и Калабрии и берут там пленных. В этих краях много пленников остаются такими, как и были [не кастрированными]. Ибн Хаукаль схематично изображал детали географии отдаленной страны. Так, он считал Черное море, Азовское море и Дон одним проливом, что соединялся с Северным Ледовитым океаном. Тем не менее он знал толк в невольническом товаре и путях доставки. Он очертил западный путь на Андалузию, которым в страны ислама поставляли всех евнухов (но не только), а также восточный путь, которым поставляли юношей. Очевидно, что девушек вывозили по всем направлениям, и на них автор не обратил внимания. Главное, арабский географ нарисовал фактическую картину деления работорговых рынков между людьми из Андалузии и Хорезма. Византия, расположенная посредине, тоже была разделена на две части, где могли оперировать или андалузийцы, или хорезмийцы. Это дает ключ к пониманию, почему на этих рынках властвовали соответствующие жаргоны работорговцев, а также и дуализма лексики, которая обозначала товар. Так же норманны имели два названия, в зависимости от того, с кем они имели дело: викинги на западе Европы, варяги - на востоке. Очевидно также, что западная терминология на обозначение детей была старше из-за того, что вывоз на западе начался раньше, и он должна был превалировать над восточным экспортом. Даже для Ибн Хаукаля сакалиба означали евнухов, а названия других славянских невольников он еще не знает. Византийско-русские договоры употребляют в значении невольника слово челядин и собирательное челядь. В известной летописной легенде о том, как Святослав отстаивал перед Ольгой идею перенесения столицы в Переяслав, он тоже употребляет слово челядь в описании товаров, которые вывозили из Руси. Это не было скандинавское слово ни для детей, ни для раба (thrall, что сохранилось и поныне также в английском языке). Откуда же тогда оно взялось? Вспомните, что впервые пленные склавины попали к раданитам еще в аварские времена, когда франки воевали со склавинами в Центральной и Северной Европе. Поэтому легко объяснить общее происхождение слов челядь, чадо и дитя с древнесаксонским и древневерхненемецким куnd - дети, которое дало немецкое kinder, а также совсем близкие к челяди английское child, children (дитя, дети). Слова чадо и дитя часто употреблялись в значении невольника или в собирательном значении младших и подчиненных членов княжеских домов: нарочитой чади дети, боярские дети. В этом случае их часто именовали по имени старшего: Глебова чадь, Итларева чадь, что подчеркивало отношения старшинства и подчиненности. Челядь же имело ярко выраженное значение невольник. Оно постоянно фигурирует в перечислении добычи, захватываемой во время походов. Очевидно, как слово из профессионального жаргона иностранных работорговцев, оно сильнее сохранило значения невольника или слуги, которое надолго задержалось в языке. Понятие белая челядь, которая означала девушек, еще более свидетельствует о специфическом обиходе этого слова. В одной поздний украинской песне, которая касается других печальных времен, это понятия употребленное в характерном контексте удостоверяет длинную память местных жителей о варяжских временах: Татары нападали, билу челядь забирали. Если на западноевропейских работорговых рынках да и в Константинополе властвовала германская речь, то на среднеазиатских рынках должна была доминировать, конечно, арабская. Два понятия и происходят из арабской. Первое - это холоп. По мнению авторитетного тюрколога Карла Менгеса, оно происходит от арабского слова халфа, что означало слугу. Его уменьшительная форма в украинской мове хлопчик (рядом с формой хлопъя) даже сохранила указание на турецкое посредничество в его заимствовании, ведь волжские болгары, о которые пишет Ибн Хаукаль, или печенеги и половцы были тюркоязычными. На это указывает суффикс -чик, что имеет тот самый уменьшительный смысл, как и в тюркских языках. Другим арабским словом было отрок. Славистов, конечно, сбивает с толку омонимическая версия этого слова, которое означает отказ, поэтому они считали, что это слово якобы указывало на запрет детям говорить в присутствия старших. Тем не менее отроками не называли маленьких детей, они и так не разговаривали. Этим словом обозначали возраст между детством и юностью. Итак, объяснение слова через славянскую этимологию не выясняет его происхождения. Вместе с тем именно возраст между детством и юностью был важнейшим для работорговли, и знание характеристик, нужных для этого товара, помогает окончательно решить загадку этого слова. Уже упоминалось, что с 2-ой половины IX столетие воинами в халифатском войске были преимущественно турецкие всадники. Хорезм специализировался на снабжении невольниками для военного учения. Поэтому Ибн Хаукаль так подчеркивает разность физических характеристик ребят, которые попадали из страны Сакалиба через Хорезм. Это свидетельствовало о том, что варяги смогли пробиться своим товаром уже и на тот рынок. Но самым покупаемым товаром на тамошних невольничьих рынках традиционно были турки. Поэтому варяжский товар и приобрел именно такого названия - явление, не таком уж незнакомое в современном бизнесе. Арабской форма множественного числа слова "турки" является атрак, которая в славянских языках через характерное изменение а > o, в (как в случае с ормяни, армяне) превратилась на отрок. В пользу этой гипотезы говорит и тот факт, что для арабов и славяне, и турки походили из племени Яфета. Очевидно, что тогда не существовало регистрации торговых знаков, и варяжский товар целиком мог сойти за хорезмийский. Итак, если на рынке в Хиве или Ургенче звучало атрак, то в славянских краях работорговцы охотились на отроков. Для маленьких же детей появилась уменьшительная форма отроча. Принимая во внимание специальное назначение отроков как невольников для военной службы, становится понятной, чему это слово длительное время сохранило значение именно вооруженного слуги. Отроки не были дружинниками, и если посмотреть даже в летописные рассказы, они никогда не имели права голоса, как жена. Этот пример показывает живучесть аварского опыта, который сначала копировали варяги, а в конце концов переняли и славяне, бывшие жертвы. Слово казак, между прочим, во времена его первых упоминаний полностью повторяет случай отрока и склавина. Пограничные охранники обычно состояли из невольников, и в то время, если казаки претендовали на права воинского сословия в Речи Посполитой, в Крымском Ханстве слово казак означало именно невольника. Не случайно во многих языках на Северном Кавказе оно имеет те же значения и дежурного, и невольника, слуги. Поскольку казаки были зрелыми мужчинами, то для подростков-невольников применяли уменьшительную форму казачок, с помощью того же турецкого суффикса -ч(И/У)к. Так последняя реплика степной привычки держать невольнические войска пережила века и оставила о себе упоминание даже в героически-иконной странице украинской истории. Рассмотренные заимствования, которые оказались ни чем другим, как товарными этикетками на работорговых рынках, вызывают справедливый вопрос: разве славянство было способно только заимствовать, и неужели у него не было собственных слов для названия детей? Были. Тем не менее, к сожалению, они так или иначе все равно несли в себе второе значение "невольник". Одно из славянских слов встречаем в летописном рассказе о сватанье Владимира к Рогнеде, которая и попрекает жениха низким происхождением и обзывает робичичем, то есть сыном "робы". Эту форма, разумеется, образована от славянских слов раб, роба. Для маленьких детей позднее были удостоверены формы робья, а для подростков и юношей - паробок, парень (ребенок, ребята или робята). Очевидна глубокая укорененность в общем представлении связи пары понятий дитя-раб. Главным невольничьим товаром в Халифате были девушки-невольницы. Поставляли их отовсюду: из стран франков (Западной Европы), занджев (африканцев), габаш (абиссинцев), гинд (индийцев), рум (Византии), сакалиба и многих других. В славянских краях девушки, как известно из источников, были основным предметом охоты не только викингов, которые, кажется, и не требовали специального термина для девушек, имея одинаковую прибыль и от них, и от ребят, которые стоили дорого и как воинские невольники, и тем более как евнухи. Слова челядь было достаточно, челядка - это уже славянский вариант. Спрос на невольников для войска сохранился даже после того, как не стало Аббасидского халифата (в 1258 его столицу Багдад захватили монголы), так как появилось мамлюцкое государство в Египте. Кстати, официально мамлюцкое государство даже называлось Даулат-ат-Турк, Даулат-аль-Атрак, а главным поставщиком этих "атрак"-отроков был не Хорезм, а Генуя, что вывозила их из бывшей страны Сакалиба, то есть из Северного Причерноморья. Баланс "в пользу" девушек изменился с началом татарской эпохи в работорговле. Украинские песни и думы этого времени точно передают страшные реалии татарских набегов, описывая, как в плен забирали лишь девчат и маленьких детей, а старых и взрослых мужчин и женщин убивали. Татары переняли частично привычки генуэзцев в назывании невольников. Sclav и sclava были для них неупотребительными, так как у них был свой родной термин для пленников - арабское слово есир. Кроме того, невольники славянского происхождения еще не идентифицировали себя как славяне, а скорее как булгар, русь, москву. Зато у генузцев, которым они поставляли "товар" (происходит от турецкого слова, которое означает скот), они подхватили привычку давать невольницам имя Мария, и со временем оно стало понятием для невольницы-женщины. Османские законы удостоверяют наличие этого термина уже в 1500-1501 годах. Самое раннее свидетельство этого на территории Украины мы находим в османской налоговой переписи населения южного Крыма, 1542 года, в Кафе, основном невольничьем рынке Северного Причерноморья в генуэзские и османские времена. Знаменитый турецкий путешественник Евлия Челеби рассказывает об этом в 1667 году. Другое имя невольниц, удостоверенное в Кафе и явным образом одолженное татарами, было Дишери. В нем легко узнать славянское дщерь. Как не грустно это признать, но очевидно, что оно отражает жаргон работорговцев русского происхождения, которые действовало в этих местах еще в генуэзские времена. Но как же называли девушек? Только что упомянутая перепись 1542 года, в которую попало и немало полуосвобожденных невольников, не дает еще ясного ответа на этот вопрос. В нем случается лишь одна девушка-пленница на имя Марья, но обозначенная термином еме, что по-арабски означало девушку-служанку. В упомянутых османских законах о работорговле есть также другие соответствия: турецкое слово киз и персидское дугтер - оба означают дочь и девочку. Весь этот разнобой кончился довольно скоро. Татарский промысел был массовый. Любой татарин мог привести на Кафский рынок невольницу и, заплатив налоги, продать ее. Девушки были массовым товаром в Крыму и приобрели даже характер товарного эквивалента. Их обменивали на вещи, ценности, скот, под них, как под будущую добычу, брали в долг вещи и делали залог имущества. В результате на османский рынок попало большое количество русских невольниц, которые не успевали выучить хотя бы несколько слов по-турецки или татарски. Девственность, конечно, была важной характеристикой невольниц на рынке, поэтому это слово было необходимо знать османцам для опрашивания невольниц, что было обязательно для регистрации и сбора налогов. А рынок был настолько заинтересован этим массовым и дешевым товаром, что невольно усвоил славянское слово для названия этой валюты, которой были девушки-невольницы: девка. Это удостоверил Евлия Челеби в своем дневнике. (Comment on this)
Tuesday, June 30th, 2009
5:29 pm	О большевицкой украинизации В недавней беседе Касьянова с Миллером прозвучала глубокая мысль: К. ...Речь идет об антирусской, антиурбанной, антиклассовой направленности украинизации. Носители великорусского шовинизма - или русотяпства, если речь шла о чиновниках – это очень важный объект украинизации: фактически, cформировался классовый союзник против очень мощного элемента в городах, буржуазного и мелкобуржуазного элемента, если выражаться языком большевиков, а также чиновнического, который был скрытым или явным оппонентом большевиков. В данном случае, как это ни парадоксально, украинский националистический элемент, и не только в его коммунистической ипостаси, выступал союзником московских центральных большевиков в борьбе с великорусским шовинизмом в Украине. Причем этот великорусский шовинизм для большевиков имел измерение отнюдь не этническое, а социально-политическое. Его носителями являлись «классово чуждые элементы», которые нужно было нейтрализовать или уничтожить. Когда мы говорим о знаменитом «философском пароходе» – 1922 год, – если посмотреть на состав того, кого изгнали, – это в основном русские фамилии. Если мы говорим о серьезном изменении в составе профессуры – напомню, что университеты в УССР были ликвидированы в 20-е годы, и они были ликвидированы именно как оплоты русскоязычной профессуры и «классово чуждых элементов». Я хочу напомнить, что политические процессы против интеллигенции в 20-е годы – это в значительной степени процессы против русской интеллигенции. Шахтинское дело – процесс против технической интеллигенции, которая тотально была русскоязычной, русской по определению, и это очень важное измерение в украинизации - антирусский элемент, который является не этническим элементом, а социальным и политическим. И здесь, как я уже сказал, этот аспект игнорируется, а, мне кажется, он очень важен для понимания того, что такое украинизация в ее коммунистическом измерении. М. Т.е. если специально полемически заострить, то успех украинизации во многом связан с большевистским террором против классово чуждых русских элементов. В этом смысле мы можем сказать, что первой жертвой являются украинские националисты петлюровского толка и русские элементы на Украине, и только потом придет очередь этих чисток, посадок новой левой украинской интеллигенции. Попробую конкретизировать. 15 мая - День памяти русских патриотов – членов Киевского Клуба русских националистов. ...После захвата Матери городов русских большевиками в январе 1919 г. в руки чекистов попал список членов ККРН с подробными адресами. Большинство монархистов сознательно не принимало участия в Белом движении, поскольку руководящие посты у белых занимали многие из тех, кто предал Государя в 1917 г., а идея Самодержавия не была начертана на белых знаменах. Не выступая активно против советской власти, многие монархисты наивно полагали, что власть не станет их преследовать. Однако киевские чекисты, среди которых было много евреев, мстили им за их монархические и национальные убеждения и свои прежние страхи. Всего было расстреляно 68 членов Клуба, в основном это был цвет киевской интеллигенции. 15 мая были расстреляны: член-учредитель и почетный член Клуба, выдающийся филолог-славист профессор Тимофей Дмитриевич Флоринский (род. 28.10.1854); товарищ председателя Клуба юрист Виктор Вячеславович Страхов (род. 29.10.1858); секретарь Клуба ученый-лесовод Александр Федорович Никифоров (род. 1882); финансист Александр Львович Цытович (род. 1845); педагог Иван Павлович Матченко (род. 1850); купец Василий Владимирович Коноплин (род. 1859); инженер-путеец Николай Филиппович Купчинский (род. 27.05.1849); торговец Константин Федорович Станков (род. 1865); письмоводитель Федор Григорьевич Садовский (род. 1866); делопроизводитель Адольф Матвеевич Бедункевич (род. 1858); конторщик Тимофей Августович Брояковский (род. 1859). 22 мая были расстреляны товарищ прокурора Киевского окружного суда Петр Михайлович Можаловский (род. 1871); действительный статский советник врач Сергей Никифорович Щеголев (род. 1863); гласный городской думы Иван Александрович Башин (род. 1857); чиновник, казначей Клуба Николай Васильевич Мальшин (род. 29.05.1850); педагог, филолог Николай Степанович Бех (род. 27.08.1878); педагог Владимир Федорович Иванов (род. 1860); торговец Георгий Ксенофонтович Бубнов (род. 1867), мещанин Григорий Георгиевич Молодовский (род. 1870); мещанин Викентий Романович Рыжковский (род. 1872). 26 мая был расстрелян агроном Дмитрий Петрович Андреев (род. 7.04.1863). В мае (точная дата неизвестна) были расстреляны товарищ председателя Клуба, видный ученый-геолог профессор Петр Яковлевич Армашевский (род. 1851); купец Андрей Петрович Слинко (род. 28.09.1845); бухгалтер Александр Павлович Бобырь (род. 1855). 9 июля были расстреляны купцы Павел Алексеевич Гомоляка (род. 1853) и Александр Николаевич Логанцев (род. 1864). 27 июля расстреляны один из основателей и секретарь Клуба русских националистов Евгений Александрович Дворжицкий (род. 25.07.1868) и основатель Киевского Союза Русских Рабочих рабочий-литограф Клеоник Игнатьевич Цитович (род. 1870-е). В тот же период были расстреляны чекистами Звенигородский предводитель дворянства Иван Федорович Моссаковский (род. 1860); судья Николай Николаевич Раш (род. 1846); присяжные поверенные Михаил Петрович Минников (род. 1876) и Георгий Игнатьевич Приступа (1856). К сожалению, имена не всех киевских мучеников установлены. "Еврейскую месть" оставляю на совести автора цитированной заметки. ККРН не был погромной организацией. Большую работу по недопущению погрома проводили деятели менее антисемитского, чем черносотенные организации, Киевского клуба русских националистов (ККРН). Так, 5 сентября в помещении клуба прошло совещание лидеров всех киевских правых организаций, на котором ввиду строгого предупреждения со стороны властей и приближавшейся смерти П.А. Столыпина обсуждались способы реагирования на события. На следующий день, уже после смерти П.А. Столыпина, поднявший на экстренном заседании городской думы вопрос об ожидаемом населением погроме представитель правой группы - видный член ККРН В.Г. Йозефи заявил, что на упомянутом "собрании представителей правых организаций было твердо решено - не допускать каких-либо манифестаций, чтобы не дать этим пищу для насильственных выступлений". И уж совсем не укладывается в версию "еврейской мести" вопиющий факт совецкого благополучия Олэны Пчилки, издательницы погромного листка "Ридный край". ЧК ее таки арестовывало, но, отделавшись по сути легким испугом, гадина еще лет десять коптила небо и никто ей не "мстил". Недавно пчилкина похабень по еврейскому вопросу была собрана благодарными украми и частично переиздана. Книга доступна в сети. Вот это и есть большевицкая украинизация - русские люди расстреляны за одно только слово "русский национализм", а погромный агитатор (в частности, во время "дела Бейлиса" товарищ Пчилка настаивала на ритуальном убийстве) поширюе ридну мову и культуру в народных массах. (1 Comment |Comment on this)
Monday, June 29th, 2009
1:41 am	Украинское кино Поскольку легендарную Молитву за гетьмана Мазепу почти никто не видел, равно как и прочие Залізні сотні, имеет смысл привести линк на свалку треша от студии Довженка: http://files.ukraine.ck.ua/Ukrayinika/%d0%a5%d1%83%d0%b4%d0%be%d0%b6%d0%bd%d1%96%20%d1%84%d1%96%d0%bb%d1%8c%d0%bc%d0%b8/ Enjoy! (Comment on this)
Sunday, June 28th, 2009
1:36 pm	Товарищ Петлюра - спаситель социалистического Отечества Петлюровцы после киевского инцидента организовали ряд провокаций против добровольцев, в том числе разоружив в середине сентября белый отряд на ст. Вирзула, в ответ на что Деникин приказал поступать подобным образом и с ними. Вскоре Петлюра начал полномасштабные военные действия против ВСЮР, предложив большевикам заключить военный союз против Деникина. Галицийская армия после этого прервала общение с петлюровцами и в полном составе перешла под командование ВСЮР. Петлюровцы же были добровольцами разбиты и отброшены к бывшей австрийской границе. Подобное поведение поляков и петлюровцев осенью 1919 г., означавшее по сути спасение советской власти от гибели, не принесло, как известно, пользы ни тем, ни другим. После крушения белого фронта в конце 1919 г. петлюровцы больше не были нужны большевикам и ни на какое соглашение с ними рассчитывать больше не могли. И пока Петлюра разглагольствовал в Польше об извечной любви украинцев к полякам, омрачавшейся лишь интригами москалей, остатки его армии (4,3 тыс. чел.), скрываясь от красных частей, поблуждав по юго-восточной части Правобережной Украины (т.н. «зимний поход») вышли в Галицию, перейдя на роль младшего партнера Польши. (Comment on this)
Saturday, June 27th, 2009
11:46 pm	Первоистоки отечественной духовности Их открывает нам замечательная, почему-то несправедливо забытая, статья Ирины Зайцевой-Пушкаш. Предварим нашу дальнейшую аргументацию выдержками из бреда одного старейшего пациента, предвосхитившего за много лет до анализируемых здесь публикаций основные постулаты национального мифа: "Украинцы — это природные люди, а русские (москали) — полуприродные: они прилетели из космоса на землю, чтобы не работать. Природные — значит рождены из земли. Земля наша мать. В земле есть скопление специальной жидкости, которое, вступая во взаимодействие с почвой, образует человеческий плод". Сам пациент называет себя планетой Земля. Все человечество благодаря ему питается и дышит. Совершает особые ритуальные телодвижения, способствующие, по его мнению, плодородию и уничтожению пришельцев из космоса — моска-лив. Бог, считает больной, существует, но он живет на земле как обычные природные люди. Как видим, в тексте бреда прослеживаются следующие парные противопоставления: земля/небо, украинцы/русские, трудолюбие/пораздность, а само понимание племенного бога в мифе о Матери-Земле и Небе-Отце матриархально, связано с функциями плодородия. Сравним этот случай давнего клинического а, главное, независимого, мифотворчества с мифологическими течениями в современной укра-иноязычной публицистике. Первое, что приходит на память — это образцы плакатной литературы, в великом множестве украшавшие наши городские заборы накануне раздела Союза в 1991 году. Некий аноним в листовках просвещал народ насчет его долевого участия в общем союзном котле производимых благ Сравнение было явно не в пользу остальных республик. По статистическим сводкам выходило, что Украина в широком смысле "всех кормит" Далее. Любопытна статья "Две линии развития человечества" в упоминавшемся выше сборнике "Космос древней Украины": нации, по автору, делятся на 1) симбиотические (украинцы) и 2) паразитические (под ними подразумеваются другие восточнославянские народы). Первая линия эволюционирует от мирных собирателей до земледельческой культуры, характеризуется поклонением быку, корове (в этом сходство с Индией), запретом на употребление в пищу их мяса и использование животных в качестве транспортного средства. Вторая линия проходит путь от стадного хищника к кочевому скотоводству, характеризуется приоритетной значимостью коня и эксплуатацией животных в качестве средства передвижения. Сходные высказывания пр исутствуют и вдругих литературных источниках: "Есть нации-осы и нации-пчелы" "Украинская раса — сила могучая, природная, земная". Здесь мы имеем дело с семиотическим противопоставлением горизонтального сосуществования человека и нечеловека (животного) — вертикальному, подчинению низа (животного или машины) по отношению к верху, противопоставлением хтонизма (гармонией с природой) — покорению и вычленению из природы, оппозицией бык/конь. При этом символ покорения — образ всадника — воспринимается сквозь призму этноцентристского сознания как крайне одиозная фигура. Какое же божество символизирует образ грозного всадника? В древнерусском языческом пантеоне, состоящем из 7 божеств в образе всадника мог олицетворять только громовержец Перун. Со временем происходит значительная дифференциация земледельческих и стихийно природных функций богов, и верховное божество—единый владыка неба и грозы — распадается на бога ветра (Стрибог), бога огня (Сварожич), бога воды (Морена) и громовника — Перуна. Последний удерживает свою доминирующую в пантеоне роль. .. С учетом вышесказанного громовержцу Перуну противостоит некое синкретическое андрогинное божество "Змей-Земля". В результате получаем следующую серию бинарно логических оппозиций: небо/земля, огонь и воздух/вода и земля, мужское/женское или мужское/андрогин-ное, традиция самодержавная/демократическая (казацкое вече), дух/ материя, Россия/Украина. Показательно, что крылатым атрибутом укра-инства считается хлеб и сало, а русскости — бессребреность и "загадочная русская душа". Этнохарактерологически наиболее яркая русская пословица "Пока гром не грянет, мужик не перекрестится", соединяет в себе причинно-следственными отношениями семиотику грозы и христианского обряда; а распространенная украинская поговорка "Моя хата с краю" отображает изменчивость, хитрость, стратегию избегания, типичные для хтонических персонажей мифологии. Образ всадника-змееборца эволюционировал с принятием на Руси христианства в образ Ильи-пророка на огненной колеснице, святого Георгия-Победоносца; после победы в Великой Отечественной войне он ожил в лице маршала Георгия Жукова, воседающего на белом коне. В подтверждение приведенных мифоролевых идентификаций индуистский аналог Перуна — Индра является хранителем Востока, его сторонник Кубера — Севера, что соответствует географическому расположению Росии по отношению к Украине; тогда как демоничекие асуры, против которых сражается громовержец, охраняют Запад и Юг, что соответствует географии Украины по отношению к России. Читать все!!! Намеки автора весьма прозрачны: Уже после проведенной нами самостоятельно дефиниции мифологических ролей, с которыми идентифицируются в грозовом мифе отношения двух славянских государств (в данном случае России и Украины) нам пришлось столкнуться с концепцией одного из представителей так называемой школы "Индо-европа" в украинистике. Он недвусмыслено утверждает, что Украина — это родина змеевасуров, павших ангелов, некогда бывших светлыми и могущественными, а затем предавшихся зависти и гордыне, за что были свергнуты с неба громовержцем Индрой (Атхарваведа). Асуры — по другой транскрипции ахуры. Оказывается, этимология топонима Украина происходит вовсе не от привычного для нашего слуха слова "окраина", она выводится как санскритское "краина ахуров" — Ахура-яна (по аналогии — Согдиана) — Окураяна (к/х — взаимопереходны по созвучию) Окраяна — Украина. (1 Comment |Comment on this)
Thursday, June 25th, 2009
8:19 pm	Вектор европейской интеграции свидомита Растет, как правильно заметил товарищ Дзюба, из творчества Мыколы Хвыльового: Не случайной и не бесполезной оказалась идея европейской ориентации Украины. И здесь Хвылевый может быть для нас весьма поучителен, склоняя нас к усвоению не внешних форм европейской жизни, иногда разлагающих и преходящих, а вечного культурного и интеллектуального наследия, духа творчества, гражданского сознания и всего того, что сейчас называется гражданским обществом. И нет необходимости доказывать, насколько актуально предостережение Хвылевого от «малоросійства» и «хохляцтва», от загипнотизированности «московським диригентом», от инерции многовекового самодовольного и агрессивного рабства. Остается, правда, неясным время и место его возникновения.  Разрешить затруднение нам поможет другой матерый свидомит товарищ Кондратюк: …хто був Микола Хвильовий-Фітільов? Ось вам одна з правдивих подій, що насвітлює його діяльність як чекіста і провокатора. При кінці травня 1925 року окремим кур'єром був висланий в містечко Попонне на Волині поручений пакет для особистого вручення його голові кооп. Філонюкові, а інший пакет в містечко Славута, голові кооперативи Довголюкові. Ці два старшини в часі Гетьманської Держави були в офіцерській інструкторській сотні в м. Ізяславі. В час великої війни вони були в Ізборському піхотному полку – Філонюк потзучником 6-ої сотні (роти), а Довголюк капітаном, командиром куреня (баталіону). Микола Фітільов був солдатом в сотні Філонюка. В пакетах, про які мова вище і які були вручені Філонюкові і Довголюкові, були провокаційні відозви до повстання. В 1925 році в тих околицях Волині виарештовано велику кількість інтелігенції. Слідство над ними велось в Шепетівському окружному ОҐПУ, а після закінчення слідства арештованих заслано етапом в Ізяславську тюрму. Згодом їх судила виїздна сесія в місточку Ямполю. Предсідником тієї виїздної сесії був Микола Фітільов. Присуд – "висша міра наказанія" – розстріл. В газеті "Наш Клич", ч. 161,28, 1953 р., який появляється в Арґентині, пишеться про Хвильового-Фітільова, що він в 1915 році був покликаний до російської армії, а в 1917 році він став членом т. зв. "солдатського комітету", в якому, як відомо, об'єднувалася найбільша голота. Восені 1918 року він брав участь в повстанні проти Гетьмана Павла Скоропадського. Як прийшли большевики Микола Фітільов був "сотрудником" Богодухівської Чека. Ще живуть особи, які були на допиті в Богодухівського чекіста Фітільова. Вони чудом втекли від розстрілу. В квітні 1919 року Микола Фітільов був військовим комісаром 9-ої совєтської дивізії, що стояла в Гадючі і поболювала Армію У.Н.Р. При кінці 1919 р. Фітільов стояв на чолі карного загону на Поділлю. В 1920 році М. Фітільов з тією військовою частиною перебував у Харкові, тодішній столиці УССР і в цім же 1920 році вступив у комуністичну партію. Фітільов був "сотрудніком" ОҐПУ, виловлював українських патріотів, а в своїх творах був провокатором. В грудні 1920 року Фітільов був хворий і при допомозі жида Каґановича лікувався закордоном. Хоч опинився закордоном, він не залишився там як політичний еміґрант, але повернувся знову в Україну, де дальше працював чекістом. 29-го лютого 1928 року чекіст Хвильовий мав на допиті таких старшин української армії: сотника Сергія Чижа, сотника М. Клочка, хор. Едварда Віцке, інж. Петра Головина, сотника Йосипа Вікторовського. В грудні 1958 року журналіст С. Панас, в США, на підставі зізнань свідків односельчан заявляє, що справжнє ім'я Миколи Хвильового є Микола Фітільов та що він був чекістом і розстрілював своїх односельчан. Якраз перед своїм самогубством Хвильовий-Фітільов написав записку, що він вмирає правовірним комуністом. Газета "Новий Шлях", 23-го травня 1953 року пише, що М. Хвильовий був ідейним комуністом до самої смерти, чекістом, провокатором, працівником ЧЕКА, ОҐПУ, НКВД. Він давав свідчення в суді проти Спілки Визволення України (СЗУ). В цій же газеті з дня 16 жовтня 1953 року авторка Олена Звичайна підтверджує, що земляки Миколи Фітільова з Полтавщини свідчать, що Микола Фітільов, в початках своєї діяльности на користь Москви, був заступником Богодухівської "чрезвичайки" і в той же час був комісаром при карному відділі Соболя, який в селі Мурахові, на площі біля церкви, прилюдно розстріляв 12 людей, просвітян с. Мурахова. Микола Хвильовий на сторінках харківського "Пролетаря" описав "злочини" СВУ. Йому було ще мало 45 підсудних, він шукав ще більше "винуватців". Часопис "Гомін України" від 30 травня 1953 р. пише про Хвильового, що він "незадоволений чекіст, який намагався йти до командних височин (сан. зона), але мусів задоволитися ролею літературного провокатора". Свідомість поповнених злочинів примусила його врешті поповнити самогубство. З.С. Кондратюк. Передмова до третього видання "Історії України-Русі" Миколи Аркаса. Может, товарищ Кондратюк чуток приврал, сути дела это не меняет: жыводайни джэрэла вектора евроинтеграции Украины имеют истоком застенки Богодуховской чрезвычайки. (1 Comment |Comment on this)
5:59 pm	"Українці ніколи не вели загарбницьких воєн..." ...хроники Смуты свидетельствуют о множестве их злодеяний. В конце сентября 1612 года, отделившись от разбитого в Москве гетмана Ходкевича, малороссийские казаки, или черкасы, подошли к Вологде. Взяв ее, «церкви Божии поругали...» [38] Отважный Иван Сусанин, как пишет С.М.Соловьев, замучен был шайками разбойных казаков, ибо «поляков не было тогда более в этих местах» [39]. В то время как в течение 1613-1615 годов шла изнурительная борьба с разбредшимися по Святой Руси бандами литвы и казаков-грабителей [40], атаман И.Заруцкий готовил войну против Московского государства [41]. Донские казаки также стали пособниками похода королевича Владислава на царствующий град в 1617-1618 годах [42]. Но в разоренном краю российском бывало худо и грабителям. Вековечная думка о сале терзала душу оголодавших на москальской репе и хряпе малороссов. Не на шутку отважился казак увековечить муку сию (сектор М, на белом фоне полотенца) на стене Годуновской церкви: «ЯСТИ МНИ САЛА»(!) ... Большей частью православные по вероисповеданию, казаки жили грабительскими набегами, олицетворяя собою в глазах московских единоверцев вероломство, смуту, предательство. Во время таких набегов и были начертаны в алтаре (!) Троицкой церкви автографы Е.Валявского, Пилипа Тимошковича (сектор X, на рефтяном фоне каймы полотенец) [31], неких малороссов: Марко (сектор П, на рефтяном фоне каймы полотенца) и Петре (сектор Т, на красной разгранке). Печальными были плоды долгой раздельной судьбы России и Украины. Оставляя на священных стенах алтаря кощунственные сабельные и ножевые рубцы, казаки-разбойники не испытывали, сердечных угрызений. Они заходили в храм и даже в алтарь с оружием! По свидетельству Авраамия Палицына, воры-изменники и казаки оскверняли и разоряли храмы, вместе с иноверцами держали в русских церквях скот и собак, раздирали «церковные пелены на портянки, онучи и на всякую потребу», поругали сан священнический и иноческий [32]. Удивительно ли, что неуемная вольница картежничала на Жертвеннике (!) церкви в Вяземах, рубцами и царапинами означая на стенах денежные ставки, выигрыши, проигрыши. Графические доказательства хранит северная апсида церкви. Ранее здесь мы нашли (сектор П, на белом фоне полотенец) и опубликовали выцарапанное иглой счетное или игровое табло, разбитое на сто клеток, имеющее по вертикали и горизонтали десятеричные цифровые градации [33]. Перед нами известная Пифагорова множительная таблица [34]. На этом же участке стены видны несколько таких таблиц, но клетки их, по какой-то причине, не заполнены цифрами. Полагаем, что, пользуясь наглядностью и удобством счета Пифагоровой таблицы, игравшие подсчитывали крупные суммы денег. Чуть выше и правее, в секторе П (на рефтяном фоне каймы полотенец) обнаружены две мелкие надписи на латинице, обозначающие достоинство игральных карт - туза и дамы. Несколько левее (сектор П, на рефтяном фоне каймы полотенец) читаем крупную кириллическую надпись - просьбу (о выигрыше?): «МНИ ПОМОЗИ». Правее отметился некий «СТАРОСТА» (сектор П, на рефтяном фоне каймы полотенец). Во время игры он вел счет, фиксируя коны, ставки и др. вертикальными ножевыми царапинами, зачеркнутыми под конец одной поперечной. Ниже и левее (сектор П, на белом фоне полотенец) видна игровая запись: «ХОДИЛ А (3)». Здесь же выцарапанный и исколотый в центре круг мы рассматриваем как прием фиксации игрового счета. Если круг означает монету, то уколы — количество их выигрыша или проигрыша. Подобных значков сохранилось множество. Православное благочестие причисляло картежничество к бесовщине. Игры эти «...были любимым занятием лентяев, гуляк, негодяев, развратных людей, пристанище их было в корчмах или в кабаках, где им для игры отводили тайные кабацкие бани» [35]. (5 Comments |Comment on this)
5:07 pm	Товарищ Скрипник-2 Еще несколько штрихов к портрету "великого предка" - по Марчукову и Борисенок, но не только. В изданной эсерами в  Берлине в 1922 г. по горячим следам событий книге «Че-Ка. Материалы по деятельности чрезвычайных комиссий» описывается, как после убийства Урицкого «в Бутырской тюрьме в это время сидевшие социалисты информировались с воли, что в президиуме В.Ч.К. идет горячая борьба о судьбе заключенных социалистов и что голоса делятся поровну. Ответственные того периода деятели В.Ч.К. Яковлева и Скрипник со свойственным чекистам цинизмом уже заявляли родственникам заключенных: “Ваш муж будет расстрелян, что из того, что он социалист.» Кто был тот один, голосом которого сохранились сотни жизней, - нам, простым смертным, осталось неизвестно.» (с. 51) В официальном отчете украинского Наркомюста - при Скрипнике - за 1923-1924 гг. откровенно указывалось, что рабочие и крестьяне, за аналогичные преступления отделывались в 2,5 раза меньшими наказаними, чем интеллигенты. Летом 1922 Ленин обращался к Скрипнику по поводу высылки из России "меньшевиков, н.-сов, кадетов и т.п." с просьбой "Харьков обшарить, мы его не знаем, это для нас заграница." Скрипника не надо было долго уговаривать - с территории Украины было изгнано 70 человек. Награжденный в 1923 году знаком отличия «Почетный работник ВЧК-ГПУ», Скрипник на всех последующих должностях придерживался весьма специфического, чекистского, стиля работы. И даже став наркомом просвещения с самыми широкими полномочиями, он зачастую будет вести себя как слон в посудной лавке. Как писал в своем дневнике академик Сергей Ефремов, наркому не симпатизировавший (Скрипник отвечал взаимностью, с чистым сердцем одобрив по сфабрикованное дело СВУ, по которому Ефремова посадили): «Все, что отстаивали противники его фантазий и самодурства, он сразу переводил на «политическую почву» и этим… затыкал противникам рот». Всем известно правописание Скрипника 1928 г., ориентироваться на которое призывают свидомиты. Куда менее известно, что своим правописанием Скрипник «осчастливил» в 1930 г. и украинских болгар – уровень его познаний в болгарской филологии представить нетрудно (отменено вскоре после его смерти). В УССР Скрипник взял на себя роль украинского Ленина, в республике создавался культ его личности. Скрипник считал себя непревзойденным теоретиком национального вопроса, на почве чего часто конфликтовал со Сталиным. В вузах, техникумах и партшколах был введен обязательный к изучению предмет «Национальный вопрос и ленинизм», чаша сия не минула и старшеклассников. Корифей всех наук, Скрипник был одновременно директором Всеукраинской ассоциации марксистско-ленинских университетов (ВУАМЛИН), руководителем Ассоциации историков, главным редактором Украинской советской энциклопедии, секретарем коммунистической фракции и академиком ВУАН - человек эпохи Возрождения! Знавший универсального гения лично уже упоминавшийся Сергей Ефремов был иного мнения: «Неглубокий, ограниченный и претенциозный субъект. К тому же, говорят… претенциозный и упертый». Самоубийство Скрипника. На 3-ей Всеукраинской конференции  КП(б)У в июле 1932 Скрипник, наряду с Косиором, Чубарем, Шлихтером, Любченко, Петровским выступал за замедление темпов коллективизации и пересмотр завышенных показателей хлебозаготовок. Это дало почву для возникновения версии объясняющей самоубийство Скрипника протестом против искусственного голода. Ежу понятно, что гнида, воспевавшая массовые расстрелы классовых врагов сводить счеты с жизнью вследствие каких-то «издержек классовой борьбы» в украинской деревне не стала бы. Существует другая версия событий, приведших к гибели Скрипника, принадлежащая известному украинскому коммунисту, члену партии с 1917 г., Я.С. Блудову, в те году ректору Харьковского университета. По его сведениям, вовсе не Скрипник должен был стать козлом отпущения за проваленные планы сбора зерна. Виновными сверху были назначены секретарь ЦК КПУ по идеологии редактор органа ЦК КПУ «Коммунист» А.П. Любченко и завотделом агитации, пропаганды и прессы ЦК КПУ А.А. Хвыля. Оба они были сняты с должности в январе 1933, но сдаваться не собирались. В партийных кругах ходили слухи о поездке А.П. Любченко в Москву, где он встречался со Сталиным и Кагановичем. По словам Я.С. Блудова, "разговор был, видимо, в духе взаимопонимания, ибо в результате в Москву был немедленно вызван П.П. Постышев и ему было указано, что он не туда направил огонь. Его следует направить против Скрыпника, "возомнившего себя Лениным на Украине" (Сталин)". Обвинение во всех грехах Любченко и Хвыли выглядело намного более логичным и нет никаких сомнений, что Скрипник не остался бы в стороне от их «разоблачения». За плечами у обоих было членство в УКП(б), Украинской Коммунистической (не большевистской!) Партии боротьбистов, имевшей в свое время серьезные трения с РКП(б), доходившие до того, что в 1919 боротьбисты создавали вооруженные антибольшевистские отряды. Партия эта была довольно влиятельной - к моменту самороспуска весной 1920 г. в ней состояло 15 000 человек (это объясняет низкий процент этнических украинцев среди большевиков в начале 1920-ых - национально сознательные коммунисты часто выбирали национал-коммунистическую альтернативу). Результат не замедлил себя ждать. Если в январе 1932 г. "вся советская общественность" отмечала 60-летие Скрипника и 35-летие революционной деятельности "старого несгибаемого большевика-ленинца", то 23 февраля 1933 г. он был снят с должности и началась травля. Скрипник не мог понять – за что? До этого большевиков «ленинской гвардии», не отметившихся в оппозициях, не трогали. Скрипник, всегда колебавшийся вместе с генеральной линией партии, отказывался признавать свои «ошибки». Но за провал хлебозаготовок кто-то должен был ответить. Партия назначила виноватыми пригретых наркомпросом «националистов». От Скрипника требовали письменного признания «вины» и публичного раскаяния. 23 февраля 1933 его сняли с поста наркома просвещения, за чем последовала мощная компания в прессе с разоблачением «вредительства» под крылом экс-наркома. 7 июля было решено вывести Скрипника из состава Политбюро ЦК КП(б)У. Оказавшись в роли жертвы, добрых пятнадцатьть лет до этого всячески изводивший «врагов трудового народа» старый большевик сломался и в тот же день покончил жизнь самоубийством. После выстрела в грудь Скрипник оставался живым еще какое-то время. Обращаясь к Косиору, он сказал: "Я прошу вас передать моей партии мою последнюю к ней просьбу, простить меня... за эту... пожалуй, мою уже... последнюю, действительную ошибку". Хоронили его без официальных почестей. По свидетельству очевидцев, П.П. Постышев был мрачнее тучи. Возможно, соратники в это миг поняли, что раскрученная «верными ленинцами» машина террора, набрав обороты, уже не будет различать «своих» и «чужих». (Comment on this)
1:01 pm	Изобрели ли они колесо, неизвестно... Зато за ГУЛАГ можем их поблагодарить. "В ведении ГНУ НКВД находилось несколько тюрем, называвшихся политизоляторами, и Управление северных лагерей — знаменитые Соловки. В сознании советских людей слово "Соловки" ассоциируется прежде всего со словом "лагерь", а не с группой островов в Онежском море. В 1922 г. Соловецкий архипелаг вместе со всеми находящимися там монастырями был передан в распоряжение ГНУ. Здесь был создан лагерь, официальное название которого до 1925 г. — Северные лагеря особого назначения, или Соловецкий лагерь принудительных работ особого назначения (СЛОН). Вдохновителем и разработчиком идеи подобного лагеря был Глеб Бокий. Предполагалось создать на изолированных от мира островках концентрационный лагерь для интеллигенции, без каторжного труда. Но за два-три года политизолятор для эсеров, анархистов, эсдеков, бывших белых и царских офицеров превратился в концлагерь для уголовников и политических заключенных, где утверждалась идея принудительного труда и уничтожения людей." (Л.П.Беляков. Лагерная система и политические репрессии (1918-1953). М.-СПб.: ВСЕГЕИ, 1999, с.385-391). Свое прошлое уголовника-рецидивиста Глеб Бокий не скрывал. "Достаточно сказать, что до марта 1917 года Бокий был 12 раз арестован и отбывал наказание в том числе и в "одиночке" Петропавловской крепости." (В.Бережков. "Искушения чекиста Бокиа". "ГИОРД", 1999). Главного куратора Соловецкого лагеря особого назначения Глеба Бокия расстреляли по личному указанию Иосифа Сталина. В "расстрельном" сталинском списке (АП РФ, оп.24, дело 412, лист 134) его фамилия значится под номером 6. По этому же списку под номером 2 был расстрелян другой соловецкий палач - Рудольф Аустрин. Рассказывают, что причиной расстрела Бокия стала его фраза "А что мне Сталин? Меня Ленин на это место поставил". Когда соратники "замочили" Глеба Бокия, некто начальник 2-го отделения спецотдела НКВД Н.В.Клименков рассказал, что с 1921 года существовала созданная Бокием так называемая "Дачная коммуна". На дачу съезжались участники "коммуны" с женами, приглашались посторонние женщины-проститутки. Женщин спаивали допьяна, раздевали их и... Во всех этих действах участвовали несовершеннолетние дочери Бокия. Правда это (промискуитет) или нет, фактом есть то, что этот замечательный человек родился в национально свидомой семье и был убежденным украинцем. Глеб Иванович Бокий родился в 1879 году в Тифлисе в семье интеллигентов и вместе с тем представителей старинного дворянского рода. Его предок Федор Бокий?Печихвостский, владимирский подкоморий (третейский судья) в Литве, упоминается в переписке Ивана Грозного с Андреем Курбским. Прадедом Глеба Бокия был известный русский математик и физик академик Михаил Васильевич Остроградский — ученый либеральных взглядов, задолго до отмены крепостного права заявивший, что людей надо ценить по их знаниям и способностям, а не по положению. Правда, сам Остроградский наверняка о своем "украинстве" не подозревал, что не мешает украинским товарищам неизменно включать его в списки "великих украинцев". Однако родители товарища Бокия уже прониклись национальным сознанием, окончательно пробудившемся в сыне: Поступив в Горный институт, Глеб сделался головой «Украинской петербургской громады» и принимал активное участие в деятельности студенческих земляческих и революционных кружков. С 1897 года он вступил в петербургский «Союз борьбы за освобождение рабочего класса». В течение последующих 20 лет жизнь Глеба Ивановича Бокия (партийная кличка «Кузьмич», в полицейском управлении проходил как «Горняк») неразрывно связана с петербургской партийной организацией большевиков. С 1900 года он являлся членом РСДРП. ...В 1904 году Бокий введен в состав Петербургского комитета РСДРП как организатор Объединенного комитета социал?демократической фракции высших учебных заведений. Он выступил одним из организаторов и участников ноябрьской демонстрации 1904 года. 9 января 1905 года, когда не удалось удержать рабочих от шествий на Дворцовую площадь, Глеб находился среди демонстрантов, а затем в составе боевых дружин на баррикадах Васильевского острова. В «Малороссийской столовой», которой заведовал Бокий, был устроен медицинский пункт под руководством доктора П. В. Мокиевского, куда свозились раненые рабочие. 6 апреля 1905 года он снова арестован по делу «Группы вооруженного восстания при Петербургской организации РСДРП». Основанием для ареста явились агентурные сведения, что квартира Бокия и «Малороссийская столовая» служат для конспиративных встреч работников петербургской организации. При обыске в столовой было найдено огромное количество нелегальной литературы. Сомнений рассказ не вызывает, ибо о том же писал расстрелянный за ККНР Сергей Щеголев: во время событий 1905-1907 гг. практически все украинские организации участвовали в контрабанде и укрывательстве оружия и нелегальной литературы. Однако, сочетать занятия украинством с большевистской уголовщиной, сколь бы близки друг другу они ни были, было невозможно. Украинцы "работали" на грани фола и в тюрьму особо не спешили. Душа же Глеба рвалась к великим делам, а потому одна ходка следовала за другой. Кривая колея привела в конце концов товарища Бокия на пост председателя Петроградской ЧК, на котором он прославился предложением кормить телами расстрелянных животных в зоопарке. Поступали ли так на самом деле, сказать трудно; этот слух, распускаемый, по-видимому, самими чекистами, зафиксирован, например, в дневнике Зинаиды Гиппиус: «Недавно расстреляли профессора Б.Никольского. Имущество его и великолепную библиотеку конфисковали. Жена его сошла с ума [это явное преувеличение Гиппиус в отношении душевного состояния супруги Никольского, после его гибели она работала учительницей. — Авт.]. Остались дочь 18 лет и сын 17-ти. На днях сына потребовали во «Всевобуч»... Он явился. Там ему сразу комиссар с хохотком объявил (шутники эти комиссары!): «А вы знаете, где тело вашего папашки? Мы его зверькам скормили». <...> Объявление так подействовало на мальчика, что он четвертый день лежит в бреду». Откуда взялась столь дикая идея (неважно, осуществленная или нет на практике)? Ответ на ладони - эту благодатную мысль в секрдце товарищи Бокия заронило не иначе как внимательное чтение Гайдамаков и прочей садистской порнографии Тараса Шевченко. PS. "...этот живой человек, в честь кого был назван пароход, - людоед - главный в той тройке ОГПУ, которая приговаривала людей к срокам и расстрелам..." Дмитрий Лихачев. Избранное: Великое наследие. Заметки о русском. - СПб.: Logos, 1998. - 560 с. "Глеб Бокий, без подписи которого не обходился ни один смертный приговор коллегии ОГПУ, был убийцей многих тысяч." ( Борис Ширяев. Неугасимая лампада. Ч.2., Гл.13 "Как это началось" ) Current Mood: creative Current Music: Derniиre Volontе - Mon Mercenaire (Comment on this)